23:18 

Как я чуть не поцеловался в первый раз... Часть 1

Цадкиэль
Цифровая душа
Нашел тетрадку с моими автобиографическими писаниями. Не совсем дневник, скорее - воспоминания так сказать...
Думал выкинуть, но как стал читать, чуть не сдох.
И жалко себя, бедного, и смешно, честное слово.

Я не гарантирую, что кому-то кроме меня это будет смешно или интересно, но тут можно узнать обо мне больше. О том, каким я был в дестстве - дальше я пока не набрал.
По стилю не шедевр - молодой был, но нечто в этом есть, честное слово. Во всяком случае, лично для меня.

Я заменил отцензуренный вариант на полный.
Внимание! Всяческие непристойности!


Первая история - без шуток! - назвается


Как я чуть не поцеловался в первый раз







В двенадцать лет я был такой худой, что родная бабушка боялась на меня смотреть. Она так и говорила: «Да на тебя же смотреть страшно!» Я был таким уродом, как сейчас помню, что по мне плакал бы цирк Барнума, если б только он еще существовал.
Кроме того, что я был худой, как скелет, так еще и бледный. Тоже как скелет. Вдобавок ко всему, будто этого было мало, честное слово, родители упорно стригли меня почти на лысо. Дело в том, что я занимался плаваньем. Мой папа, который в юности тоже занимался плаваньем, был убежден, что от резиновой шапочки можно облысеть. Ну, если надевать ее часто. А чтобы шапочку разрешили не надевать, надо стричься так, чтоб нечего было ею прикрывать. Папа тоже стригся под ноль в моем возрасте и, действительно, так и не облысел. Добрая половина его ровесников облысели, а он нет. Я не уверен, что дело в шапочке, но все может быть.
Если честно, мне было плевать на то, что от этой гнусной шапочки лысеют. Я ж и так был лысый! Меня стригли как овцу каждый месяц. Из-за того, что волосы у меня очень светлые, смотрелось это просто убийственно. Волосики в три миллиметра блестели на моей башке, как будто я инеем покрылся. Я краснел каждый раз, когда смотрелся в зеркало. От этого, конечно, я выглядел еще страшнее.
После того, как я посмотрел фильм «Через тернии к звездам», я понял, что мог бы смело играть роль брата-клона девушки Нии с планеты Десса. Только Ния была довольно красивая, а я уже описал, каким был я.
Летом мы всей семьей уезжали на дачу: я, родители и моя младшая сестра. Сестру мою мама расчесывала каждое утро и хвалила, какие у нее красивые длинные волосы. Меня же снова постригли под ноль, объясняя это тем, что сейчас лето. Тетечка из ближайшей к нашему дому парикмахерской каждый раз говорила, мол так стричься полезно. И вообще, говорила она, это не важно в двенадцать лет. Такая прическа нужна мне для спорта, я еще сам спасибо скажу через пару лет, когда у меня будет красивая фигура.
Фигушки. Через пару лет я все равно был слишком худым. И даже через десять лет.
Зато тем летом у меня появился хороший велосипед, потому поездка на дачу обещала стать приятной. У меня вообще были внушительные планы на каникулы. Во-первых, одни наши соседи затеяли ремонт. Там, возле их дома, было полно карбида. Во-вторых, двое моих летних друзей – Саша и Денис, тоже, конечно, должны были приехать. Втроем мы, ясное дело, быстро нашли бы применение залежам карбида.
Неподалеку было где поплавать. За лесом находилось озеро, которое все называли Карьер. По-моему, это было совершенно нормальное озеро с песчаным пляжем вокруг. Там даже рыба водилась. Я и папа до сих пор туда на рыбалку ходим. Но почему-то его называли Карьер. Наверное, из-за песка. Озеро со всех сторон обступал старый густой лес, так что, в том карьере ничего невозможно было бы добывать. К нему уже лет пятьдесят не смогла бы никакая машины проехать.
В лесу возле нашего дачного поселка имелись окопы. Я точно не знаю, правда ли это окопы, оставшиеся со времен войны, но все так говорят. Эти самые окопы представляют собой длинные извилистые траншеи метра по два в глубину, поросшие поганками и низкими деревцами. Там, где деревья на склонах вырастают слишком большие, они выворачиваются с корнем и падают. На дне некоторых окопов стоит вода и живут лягушки. Когда мне было лет шесть, я, Саша и Денис ловили там всякую живность и приносили домой – к ужасу родителей. Головастиков там, улиток, жаб.
В этом году я не собирался ловить жаб. Почему-то не было у меня к ним интереса.
В самом начале этой истории мне было еще двенадцать лет, поскольку день рождения у меня в августе. Но самые страшные события пришлись как раз на мое тринадцатилетие.
Едва мы приехали, обнаружилось, что еще одни наши соседи продали свою дачу, и на их месте теперь жил кто-то новый. В первый же день после приезда я стал ошиваться возле их дома. Как назло Денис и Саша с родителями еще не приехали, и я был один.
Я увидел мою новую соседку, когда курил в кустах возле ее дома. Там были хорошие такие кусты, густые и ароматные. Я продрал себе лаз, чтоб залезать внутрь и там курить. Кусты были такие густые – с улицы совершенно не видно, что там твориться. Там можно было даже пописать на столбик соседского забора, если домой бежать лень, и никто бы ничего не заметил. Курил я сигареты «Космос», мне казалось, что это круто и я вообще совсем взрослый, хоть и лысый, как младенец. Правда, я редко курил. Бывало, целые недели проходили, а я все забывал покурить. Конечно, случалось мне и по полпачки в день выкуривать. По ситуации.
Я курил в кустах, разгоняя рукой дым, что б он не валил столбом, а то мои родичи могли заметить. Дедушка и бабушка у меня были врачами, так что с ними не забалуешь.
И вот, я курил, притаившись в кустах, как партизан, а из соседской калитки вышла девчонка. Она мне сразу понравилась, хоть и видел я ее издали да еще сквозь ветки. Она казалась моей ровесницей. У нее были длинные светлые волосы, как у моей сестренки почти, потому она мне и понравилась, как я думаю.
Ходила моя соседка в джинсах «Пирамидах», о которых нынче никто уже не помнит. Была такая модель, от которой любая нормальная девчонка, как по волшебству превращалась в толстозадый дирижабль. Но вот в чем вся штука, если девушка лет двадцати в такое превращается, то это, конечно, никуда не годится. Однако, если тринадцатилетняя или около того девочка надевает такие джинсы, у нее даже какие-то формы появляются. Разумеется, формы эти вроде муляжа, но все равно интересно посмотреть.
Когда девчонка шла назад, я вылез из кустов, и мы с ней познакомились. Я предварительно пожевал какой-то травы, что б от меня не разило никотином. Потом двое суток боялся, что у меня начнется понос или запор, или отравление. Мои ж родные почти все врачи. Они мне с пеленок рассказывали о том, что случается с несмышлеными мальчиками от всякой неправильно использованной травы. Но все обошлось.
Иногда, когда я забывал о том, что я тощий, лысый и могу показаться привлекательным только Барнуму, у меня получалось становиться довольно милым. Шутить, например, рассказывать всякие истории. Я повеселил мою соседку, и она даже согласилась покататься со мной на велосипедах вечером.
Ее звали Инга. Оказалось, что ей уже четырнадцать.
Никакой влюбленности я к ней не почувствовал, мне просто необходим был заменитель Сани и Дениса. Я жить не могу, что б не рассказывать всяких историй. Мне аудитория нужна, как я не знаю что. Конечно, можно было бы болтать с моей сестренкой, но она уже в те годы была страшно серьезная, и на все мои выверты говорила: «ты это сочинил», «ты врешь», «так не бывает». Она даже на сказку «Конек-горбунок» однозначно заявила: «конек – мутант, а Ершов все врет». Ей было тогда лет шесть, точно, когда она это сказала.
Мы с Ингой катались на велосипедах, лазили в окопы, ходили в полуразрушенный-полуотремонтированный дом наших соседей, и ничего такого. В смысле, всякой любви и прочих вещей. Разумеется, я к ней приглядывался с любопытством, но не более того. Помню, в двенадцать лет меня совершенно не интересовало, что там у девчонок в штанах. Но я бы дорого дал, что б посмотреть на чью-нибудь грудь. Лучше, конечно, взрослой девушки, но у Инги тоже что-то там уже было, под майкой. Когда мы ходили купаться, она надевала купальник – а это верный знак, что под лифчиком нечто есть. Зачем иначе его надевать, как я думал.
Правда, стоило Инге появиться передо мной в купальнике, как я терял к ней интерес. Я ведь профессионально занимался плаваньем, и насмотрелся уже на девочек в купальниках. И вообще, у меня было внутреннее убеждение, что, когда девочка в купальнике – пялиться на нее нехорошо. Это профессиональное. Здорово бы я выглядел, если б на тренировке на всех девчонок пялился!
Кстати, Инга все время выставлялась передо мной то так, то эдак. Особенно когда мы ходили купаться. Развалиться на песке, и давай крутиться, якобы она загорает. То одним боком ко мне повернется, то другим, то свой купальник начинает поправлять. Еще она любила лечь ко мне поближе, и травинкой меня щекотать, или сыпать мне песок на живот. Я вообще всю жизнь не любил, когда обращают внимание на мой впалый живот. Ни солидного брюшка, ни пресса кубиками я так и не нажил. А уж в двенадцать лет, тем более стеснялся.
Но я считал, что все ее выходки – детство горькое. Вообще черт знает что. И внимания не обращал.
Вечерами мы лазили в старый сарай или в соседский недостроенный дом с залежами карбида. Иногда я брал с собой мою сестру, так мне казалось веселее, но Инга этого не любила. А моя сестренка уже тогда умела здорово пугать. То холодной рукой за шею схватит на самом интересном месте, то ногтями по доскам поскребет, когда надо. В общем, мне с ней было очень интересно рассказывать всякие истории. Про маньяков, скажем, или про привидений. Про живых мертвецов, роботов и то, как из кранов в одном доме вместо воды полилась однажды кислота…
Я всегда такой был – аж не мог от всяких мерзостей.
Но через несколько дней приехал Саша, а потом и Денис, разумеется, я сразу переметнулся к ним.
Мы с Денисом ровесники, а Саша на год старше, он был у нас за главного. Как только моя старая компания собралась в полном составе, я забыл про Ингу начисто. Рассказывать про девчонок всякие гадкие и неприличные вещи, было куда интереснее, чем общаться с ними лично. Они ведь не все время делают что-то непристойное. Скажем, переодеваются, забыв задернуть шторы. Я еще никогда не видел, что б у девочки резинка на трусиках лопнула, и они упали бы с нее прямо на улице. Но слышал я об этом много раз.
Особенно мастерски всякие такие истории рассказывал Саша. Но большую часть времени мы воевали, бросались грязью, ездили добывать сигареты в магазин на станцию, курили в кустах, купались и лазили по окопам. Мы были уверены, что там можно найти патроны, гранаты и даже настоящий автомат. Но так ничего и не нашли – даже гильз. Наверное, это были все же не военные окопы. Или все там выгребли до нас.
Тогда, в двенадцать лет, мы были совершенно как дети. Уже через год все изменилось, но тогда наша жизнь была просто чудом. Хорошо, что такое вот детство не длиться долго, а то подростки разнесли бы весь мир к чертям уже давным-давно.
Девчонки всех нас не особенно интересовали. Так, чисто посмотреть. Может быть. Если нет занятия поинтереснее. Зато от карбида нас было не оторвать. У меня вообще развилась какая-то патологическая пиромания. Я готов был поджечь и взорвать все, что только может гореть и взрываться.
Началось это у меня еще минувшей осенью. Помню, на прошлые летние каникулы нам задавали читать всякую патриотическую литературу по внеклассному чтению. Мои родители всегда следили, чтобы я все читал. Ну, я и читал. В одной книге про войну и партизан я вычитал, как делать порох. Там очень подробно страницы на три описывалось, как герои растирают уголь, как взвешивают и совмещают его с серой. На самом деле, для того, чтобы получился хороший дымный порох, нужно иметь еще нитрат бария. Тогда просто туши свет. Это я уже в другой книжке вычитал, и очень меня захватила эта идея.
Конечно, я тут же сделал порох, чуть ли не первого сентября. Я смастерил из него кучу всяких взрывпакетов и петард. Просто чудо. До сих пор вспомнить приятно. Мы с друзьями долго взрывали все это на пустыре за стройкой, недалеко от нашего дома. Играли в «Генералов песчаных карьеров» или еще что-то в таком духе. Но расставаться с петардами на время уроков было очень тяжело. Всякие взрывчатые вещества, это такая вещь, что сразу в них влюбляешься. Просто жить не можешь без них, если они у тебя есть. И я, конечно, приносил мой порох в школу. В конце концов меня с ним заловили, и вызвали отца к классной для беседы.
Узнав про такое дело, папа спросил у меня, где я взял порох. Меня уже учителя об этом спрашивали, и я совершенно честно признался, что сделал его сам по рецепту из книги, рекомендованной к прочтению в курсе внеклассного чтения. Учителя мне не поверили, а папа поверил. Я ему даже страницу показал. Он прочел несколько раз и сказал:
-Черт знает что. В самом деле – порох. Хорошенькая у вас школьная программа, черт возьми!
-Не чертыхайся, - сказала мама. Она тоже прочла рецепт и очень смеялась. – Они сами виноваты. Не надо детям таких книжек задавать на лето.
Но потом папа сказал, что ему нужно серьезно со мной поговорить. Отвел меня в комнату и сказал:
-Дымный порох – это ничего. Но вот какая штука, если ты где вычитаешь, как делать нитроглицерин, динамит, скажем или тринитротолуол, то сам не пробуй, понял? При добавлении глицерина в смесь серной и соляной кислот, может произойти взрыв. Он даже наверняка произойдет, - сказал папа. – Обычно происходит. И отрывает пальцы ко всем четям, а то и руки.
Мой папа очень хорошо знает химию. Мои родители ученые, и я им верю. Если уж папа сказал, что глицерин нельзя в смесь кислот добавлять, значит, так и есть. Тогда я поклялся, что никогда не буду пробовать изготовить нитроглицерин в домашних условиях.
Потом я узнал, что моей классной папа сказал:
-Да, мой сын в двенадцать лет умеет готовить порох. Он еще в десять умел. И не только порох. Он начитанный, понимаете?
А мои приятели тем временем подслушивали под дверью.
-Мой сын очень талантливый, - сказал папа. - Думаю, он станет химиком. Может быть, фармацевтом.
-Но кто-то мог пострадать! – стала пищать моя классная. Голосок у нее был тоненький, и она умудрялась постоянно им кричать. Просто спасу от нее не было. Ужас.
-Едва ли, - ответил мой отец. Потом приятели мне все передали.
Так вот, тем летом, мы специализировались по карбиду. Мы бросали его в бутылку с водой, горлышко забивали травой, а потом расстреливали бутылку камнями. Взрывалось хорошо.
Еще мы сделали карбидную печку. Взяли две консервные банки. В одной был карбид с водой, а другую, перевернутую, с дыркой в донышке, мы использовали как крышку. Поднесешь к дырке спичку, и загорается огонь. Он мог гореть так довольно долго. Мы даже варили себе обед на этой печке. Здорово было. Просто божественно. Такая дрянь получалась, отрава, а не еда! Воняла она карбидом и была полусырая, но мы ее ели. Особенно вонючими получались сосиски, которые мы жарили на прутиках прямо над огнем.
Почему-то, когда мы потребляли эту смердящую дрянь, у меня и мысли не возникало про отравление и понос. Как ни странно, ни того, ни другого у меня так и не началось, хоть карбидную еду мы ели часто. Сало с хлебом, например, жаренные на нашей печке, ни один нормальный человек вообще бы не опознал. Они так смердели, хоть святых выноси. И даже чай, который мы кипятили на нашем изобретении, больше походил на токсичные отходы.
Печку мы брали с собой в походы. Например, к окопам. Мы там сидели, якобы в блиндаже, и жарили свой партизанский паек. Вонь вокруг стаяла такая, как будто неприятель применил газовую атаку, но нам это нравилось.
Еще мы, конечно, взрывали там петарды и взрывпакеты, поскольку порох я изготовил опять.
Ничего не мог с собой поделать.
Вообще, в нашей компании я был по части всяких мерзких изобретений. Саша был за главного, а Денис выискивал, какую бы еще пакость мы могли учинить. Как правило, самые опасные части плана он брал на себя. Я же отвечал за техническое обеспечение. Я в этих делах был, как бог. Трудно поверить.
Саша руководил нами строго, но справедливо. Он вечно ходил в шмотках, похожих чем-то на военную форму: либо цветом, либо покроем. На мой день рождения он пришел в приличных брючках, но с военным ремнем и в рубашке с погончиками. Военных в Сашиной семье не было, и ума не приложу, почему его так к армии тянуло всю жизнь. Мы вечно играли в какие-нибудь «Зарницы», устраивали засады, выслеживали кого-нибудь. Иногда Ингу, в другие дни кого-то еще. Саша был рад в «Зарницу» поиграть и когда ему было пятнадцать лет, и когда двадцать, и до сих пор.
А мои интеллигентные родственники заставляли меня все время носить все отглаженное и начищенное, причем, в двенадцать лет я все это чистил и гладил сам. Я лазил по окопам в белых рубашечках с коротким рукавом, в шортах с отутюженными стрелочками. Когда родители не видели, я обувал кеды, потом мне за это влетало, поскольку мне полагалось ходить в летних туфлях, купленных в каком-то столе заказов или еще чем.
Из-за этого Саша и Денис иногда надо мной посмеивались. Я их понимаю, я сам себя чувствовал дураком со всеми этими воротничками, носовыми платочками в кармане, бежевыми носками под цвет шорт. Я абсолютно не мог замаскироваться на местности из-за того, что родители заставляли меня летом одеваться во все светлое.
А вот Денису позволяли вообще все. Он одевал, что хотел. Если б он лыжи нацепил – ему б и то никто ничего не сказал. Просто лыжи у него остались в городе, а то он бы мог. Его отчим был художником, и презирал все мирское. Мой дедуля тоже презирал все мирское, но иначе. Он был против всякой роскоши, но за здоровый образ жизни. По-моему, здоровый образ жизни – это тоже мирское, если я все правильно понимаю. А у Дениса дома все курили, принимали богемных гостей, пили и до утра слушали музыку. Я тоже так хотел.
Денис мог не мыться, не стричь ногти, а не чистил он их вообще никогда, и все у него было нормально. У него отросли длиннющие волосы – почти по самые лопатки. Он их стриг только тогда, когда директор вызывал родителей в школу и требовал, чтобы они постригли в конце концов своего сына. Вообще-то у Дениса были красивые светлые волосы, но не пепельные, как у меня, а золотистые. Я б жабу съел за такие волосы, а Денис на них плевал и никогда не мыл голову. Вообще, да простит меня Бог, он всю жизнь был свинья свиньей. Сморкался в руку и вытирал ее о штаны и прочее – ну, куда это годится! Но я ему завидовал, и тогда и потом. Ничего не мог с собой поделать.
Одежда у него была дорогая и такая, какую можно добыть только по блату. Например, у него всю жизнь были джинсы, ему родители, наверное, пять пар в год покупали – не меньше. Причем, настоящие джинсы, американские, просто удивительного качества. Спустя много лет мы находили в его мастерской тряпки, на которые эти джинсы пошли – потрясающее качество. Сейчас таких уже не делают, похоже, ни в Америке, нигде. А Денис их пачкал травой, грязью, а то и рвал, ползая по окопам, и за это ему тоже не влетало.
После учений мы всегда шли купаться, что б за ужином не вонять. Мои родители страшные чистюли, иногда даже бывало тошно.
Однажды мы сидели втроем на берегу, любовались закатом. Рядом в траве лежали наши велосипеды. Закат горел, будто где-то за лесом фашисты жгут деревню, и это как минимум. Мы были просто поэты в те годы. Могли час лежать и смотреть на закат. При этом, конечно, лезли всякие мысли в голову. Будто это «Война миров» Уэллса началась, или что-то вроде того.
Мы лежали так, и тут Инга подъехала к нам. Конечно, Денис и Саша с ней уже тоже познакомились. Саше она не понравилась, он говорил, что Инга дура, что она при случае нас всех заложит, и что у нее одно детство на уме. Мы с ней совершенно не общались.
А тут она подъехала, и зовет:
-Антон!
Я обернулся к ней и спрашиваю:
-Чего надо?
А она:
-Иди сюда. Надо поговорить.
-О чем тебе с ним говорить? – спросил Саша.
-Не твое дело, - ответила она.
Я сидел и не шевелился. И правда, представить не мог, о чем таком важном она может со мной поговорить.
-Иди, - говорит она, - а то я обижусь.
И мне ее вдруг стало ужасно жалко. Мы ведь были втроем, а она одна. Я понял, что ей не с кем поболтать даже с тех пор, как Денис и Саня приехали. Мы ее бросили, а в поселке нет девочек ее возраста. Моя сестра помладше, у нее тут свои друзья и подружки, а Инга осталась одна.
Мне стало жалко ее из-за всей этой девчоночьей придури, из-за того, как она старалась всеми командовать. Из-за этих ее маечек и шортиков тоже. Так обычно одеваются взрослые девушки, которые хотят выйти замуж или родить ребенка от хорошего человека. Я всю жизнь терпеть не мог такую одежду на девочках подростках. А уж от Инги меня аж оторопь брала.
И вот, она стояла со своим велосипедом и смотрела на меня. Душа моя протестовала против того, чтобы подчиняться, особенно если учесть, каким строгим взглядом она на меня смотрела. Требовательным таким, как будто я обещал на ней жениться.
Но я кое-что в жизни соображал уже тогда. Не многое, конечно, однако сообразил – Инга считает меня своим лучшим другом здесь, на даче. Меня она знает лучше, чем Дениса и Сашу.
Я встал, отряхнулся от песка и подошел.
-Оденься, - сказала она. – Проведешь меня домой, заодно поболтаем.
Санек фыркнул. Денис уставился на меня, будто это я поджег деревню за лесом. Я совершенно не хотел никуда идти с Ингой. Предлагал поговорить прямо тут, но она настаивала. А потом сказала:
-Ты их что, боишься? Делаешь, как Саша прикажет?
Тогда я оделся и пошел. Она удалялась со мной, катя свой велосипед рядом с моим, и все оборачивалась. Бросала на моих друзей торжествующие взгляды.
Когда мы отошли, Инга стала мне выговаривать за то, что я предатель. Сначала с ней дружил, а как появились Саша и Денис, я ее как будто стесняюсь. Я спорил, но в душе понимал, что она права. Я даже ночью спать не мог. В самом деле, выходило, что я предатель. Мы договорились утром вместе съездить в магазин и вообще покататься.
Страшно было, что скажут мои друзья на такую смену курса, но я б ее не успокоил, если бы не пообещал. Инга ведь и плакать начала, и даже била меня кулаками в грудь. Она говорила, что я подлец, что я должен прочитать «Маленького принца». Я сказал, что уже читал. Тогда Инга сообщила, что я еще ребенок.
-Тебе, как маленькому, хочется, чтобы тебя все развлекали. Как будто мир для одного тебя. Если ты привыкнешь и дальше так себя вести, ты никому не будешь нужен, - сказала она. – Никому-никому. Никто тебя не полюбит вообще никогда. Ты привык быть маленьким мальчиком.
Я спорил с ней, говорил, что я вовсе не маленький мальчик. В конце концов, я умел делать порох и всякие другие штуки. Я умел чинить все: утюги, настольные лампы, фонарики, даже соковыжималки. На нее все это не произвело бы впечатления, потому о своих умениях я ничего не сказал.
Вместо этого я сказал, что мне плевать. На все. Что она обо мне думает – плевать. И что Саша с Денисом думают – тоже.
-Нет! На них тебе не плевать! – кричала она. А потом опять взялась меня упрекать.
Позднее я слышал, что ее мать точно так же со своим мужем разговаривала. Он у нее кругом виноват был. Я такого терпеть не могу. Наверное, потому, что у меня самого мама веселая. Она умеет пошутить, все такое. В то же время, у моих родителей все-таки двое детей, а Инга у своих была одна.
Утром я с ней съездил в магазин. Все ее требования, весь вечерний скандал вселись именно к этому. Просто у моего велосипеда была прицепная корзина для багажника, туда много всего влазило. Инге надо было купить много муки и сахара, и она попросила меня помочь.
Возможно, это был только предлог, и она хотела пообщаться, просто с кем-то поболтать. Или снова подружиться со мной. Может быть, однако с утра она вела себя не очень-то приветливо.
Мы почти не говорили, она была обижена на меня была, как черт. Меня это злило. Вообще-то утром мы собирались купаться с Саней и Денисом. Они поехали без меня, еще и посмеивались. Я вообще-то одолжение Инге делал по доброте своей. Этот поход в магазин был актом милосердия, а она еще дулась на меня.
Зато я привез сестренке всякой вкуснятины, и до вечера был лучшим братиком на свете. Она меня на шесть лет младше, ее еще нужно баловать и баловать. Мы играли в настольную игру с ее друзьями и подругами. Мне малыши тоже нравились, они потешные. Вообще, друзья моей сестры поинтереснее многих. Инги особенно.
И, что самое ужасное, моя дорогая обиженная соседка стала за мной чуть не каждое утро заходить. Мои родители оказались на ее стороне. Они Ингу жалели и говорили, что я не должен бросать ее одну, ведь в начале лета мы дружили.
Она все чаще примыкала к нашей компании, ездила с нами купаться или лазить по окопам. Меня это злило. Все эти ее купальнички, шлеечки, майки на бретелях.
Я заметил, как Саша на нее смотрит.
И чем дальше, тем больше.
При этом он смеялся надо мной и говорил, что я в нее влюбился. А я хотел только жечь и взрывать. Прыгать с трехметровой вышки в карьер. У всех, кстати, аж дух захватывало, прыгал я здорово, хоть и тощий. Я хотел рассказывать страшные истории и даже подумывал как бы соединить вместе мою компанию с приятелями моей сестренки. Мы могли бы даже замутить что-то типа черной мессы. Или вызвать духов.
Ни черта.
Инга всюду за нами таскалась. Она вертелась теперь перед нами троими, особенно перед Сашей. Из-за того, что я был равнодушен к ее дефиле в купальниках, Инга любила сказать что-нибудь вроде:
-Не стесняйся! Ну, чего ты такой застенчивый?
Я все чаще слал оставаться дома с сестрой.
Однажды захожу я на веранду, где она играла с подружками и вижу, они втроем лежат на полу, накрывшись одеялом с головой. Перед их логовом стояла тарелочка, а на ней несколько конфет. И что-то они там бормочут под одеялом. Я присел, наклонился поближе, чтобы расслышать.
-Гномик, гномик, выходи, - повторяли малые. Я посмеялся про себя, стащил пару конфет и ушел.
Через пару минут, младшая сестренка подружки моей малой ворвалась ко мне в комнату:
-Антосик!
-Чего? – я не любил, когда меня звали Антосиком, но бабушка ввела это в обычай. Хоть вешайся, ничего не поделаешь, если кому-то нравится тебя вот так вот называть по-глупому.
-Антосик, ты на веранду заходил?
-Заходил, - вздохнул я. Уже раскаялся, конечно, что конфеты стащил.
-Ты слышал шаги и шелест бумаги? – возбужденно пропищала она.
-Шаги?
-Гномик приходил, он взял наши конфеты! В следующий раз мы его обязательно увидим.
И она ускакала.
В этих играх моей сестры и ее подружек была своя прелесть, честное слово. Они умудрялись доходить до такого маразма, какой многим и не снился.
Когда я сидел дома, родители донимали меня, особенно мама. Спрашивали, не поссорился ли я с ребятами. А с Ингой? Им казалось, это большое горе – поссориться с Ингой.
На самом деле мне было совершенно не до Инги. Однажды ночью, сразу после дня рождения, я все никак не мог уснуть, размышляя о всяких важных вещах. В основном о марганцовке и сахарной пудре. Из них можно замутить такую штуку, которая будет классно гореть, возможно, даже взрываться. У бабули была и сахарная пудра – для пирогов, и марганцовка – для огорода. Я прикидывал, как бы у нее спионерить и того и другого. И, главное, что б никто не догадался – зачем. Особенно папа, он чертовски хорошо знает химию.
Чисто машинально я гладил свои ребра и ощупывал выступающие косточки. Когда я не думал о том, что я урод, мне страшно нравилось себя трогать. Мне даже нравились мои косточки и впалый живот. Я провел рукой ниже. Мягкие волоски, как шелк тоже мне нравились.
Эти изменения, которые не произошли еще с моим телом, а только начинали происходить, мне просто с ума сводили. Тут было столько всего, подлежащего изучению!
Я нажал на лобок, это оказалось жутко приятно, и я нажал посильнее. Мне нравилось потихоньку теребить свой несчастный член задолго до того, как из этого мог выйти какой-то толк. Просто приятные мимолетные ощущения, и все. Но тут я почувствовал, что еще не знаю всего. От того, что я гладил волоски на лобке, у меня возникла такая дикая эрекция - я даже простыню откинул – посмотреть.
Красотища, слов нет. Я видел только тень, в комнате было темно, но мне все равно все ужасно понравилось. И я почувствовал такую любовь к себе, такую нежность, что просто не мог удержаться, чтобы не взяться за свой член всерьез.
Это была любовь.
Я не делал ничего грязного или непристойного.
Утром я выкатил свой велосипед и отправился на поиски Саши и Дениса. Они жили дальше по улице, а Инга – напротив нашего дома. Она тут же высунулась из окна и крикнула:
-Меня подожди!
А ведь у меня было такое хорошее настроение. Меня переполняла самая чистая, самая взаимная любовь. Я выбрался из дома просто потому, что иначе не оторвался бы от своего замечательного занятия, и домашние могли застукать меня за этим делом. Утром перед прогулкой я по быстрому стирал свою постель, якобы она провоняла потом, на самом деле я ее всю залил к чертям. Жуть как стыдно было.
Я крикнул:
-А я по делам!
На самом деле я надеялся не застать Дениса и Сашу. Я хотел пойти купаться один, залезть куда-нибудь подальше от глаз и повторить мои упражнения в водичке. Это было бы жутко интересно.
-Подожди, я сказала, - требовательным тоном проорала Инга.
Мне хотелось сказать: «Пошла ты в пень, Инга, не до тебя мне», но я постеснялся.
Она собиралась часов сто. Как будто не на прогулку, а как минимум на бал. Я покурил в кустах, пока ждал ее. Ненавижу ждать. Когда меня ждут, я тоже ненавижу.
Наконец, Инга вышла со своим велосипедом. На ней были коротенькие штанишки и маечка чуть ли не прозрачная. Никак для Саши наряжалась.
Я только фыркнул и полез в седло.
-Мне нужна твоя помощь, - сказала она.
-В чем?
-Поедем со мной, покажу, - загадочно произнесла она. Я терпеть не могу всяких этих загадок. В тринадцать лет я не любил их еще больше. Как раз накануне того дня мне исполнилось тринадцать. То есть, на дворе была середина августа. Жара такая, что не сказать. Что б она облысела, эта Инга.


-Никуда я не поеду, - сказал я. – У меня дела.
-Какие?
Я сперва не говорил, но потом стало ясно, что она с меня с живого не слезет.
-На станцию еду за сигаретами.
Это было трудное и важное дело, но куда Инге такое понять. В действительности, купить пачку сигарет, когда тебе тринадцать – почти непосильная задача. Для этого надо найти взрослого, дать ему денег и попросить купить сигарет. Между прочим, на станции возле дачного поселка было совсем мало всяких забулдыг, готовых купить сигареты ребенку. Один был, Толик, но я его не любил страшно. Он ко мне лез, скотина. Я предпочитал одну тетку просить, она была не то чтобы алкоголичка, но вроде того. Но ее не так просто было найти. Кроме того, она не всегда соглашалась купить мне сигарет. Это зависело от степени ее опьянения.
-Сигареты? – скривилась Инга. – Какая чушь. И вообще, ты же спортсмен.
-Но я ж не дымлю как паровоз, - сказал я. – И вообще, я совершенно не хочу быть спортсменом.
-А кем хочешь?
-Фокусником, - ответил я совершенно честно. – Или промышленным минером. Скалы взрывать буду, что б добывать полезные ископаемые.
-Детство, - прокомментировала она.
Мы с Ингой вообще все время соревновались, у кого больше детства.
Мы с ней вообще во многом соревновались. В те дни, когда мы вместе ходили на пляж, она с такой ревностью смотрела, как я ныряю и плаваю. А я повыделываться любил. Особенно когда забывал, что я урод.
-Поехали, - сказала она. – У меня серьезное дело.
Она умела так говорить, прямо как училка. И смотрела при этом на меня, будто на неразумного ребенка. Мы препирались какое-то время, но потом я все-таки поехал с ней. Она все напирала на то, что я боюсь отъезжать далеко от дома и переживаю, что Денис и Саня обо мне подумают.
Мы потащились по ужасно плохой дороге, через овраги и пни. Мы с ребятами никогда там не ездили. В той стороне вообще не было ничего интересного. Лес, болотце, деревня какая-то у черта на рогах. Ехать да нее, наверное, часа два по такой-то дороге.
-Куда мы едем? – несколько раз спрашивал я, но Инга загадочно улыбалась. Изображала из себя мумию Клеопатры.
Мне было совершенно неинтересно и скучно, хотелось купаться, поскольку жара стояла страшная. Я сообщил Инге о том, что эта моя последняя с ней поездка, поскольку все ее загадки – тоска смертная. Если она хочет делать всякие зловещие и таинственные штуки, пускай обратиться к моей сестре, та ее научит, как надо. Инга аж зубами заскрипела. Не знаю, почему, но она просто возненавидела мою сестру. Когда я рассказывал что-то из ее приколов, Инга бледнела и сопела. Ей вообще хотелось, чтобы все разговоры вращались исключительно вокруг ее персоны.
Наконец, мы добрались до места. Жара стояла такая, хоть в землю заройся. Кажется, все вокруг плавилось. У Инги под мышками на майке появились желтые круги от пота – меня чуть не стошнило. Наверное, я и сам выглядел не лучше, но в тот момент, меня аж замутило.
Возможно, до того момента Инга мне даже чуть-чуть нравилась. Только внешне, конечно. Я не в силах был и пяти минут выносить ее менторский тон, но, признаю, она была красивая. Ухоженная, причесанная, загорелая. И одежда на ней всегда отлично смотрелась.
Теперь Инга была вся какая-то всклокоченная, пот над верхней губой и на лбу, щеки раскраснелись.
Я понял, что был прав. Не любил я девчонок, а Ингу – особенно. Она была для меня просто воплощением всех поганых девчоночьих черт. Воплощением хороших были мои мечты. В жизни у меня не случалось серьезной эрекции в классе, в бассейне, в кафе во время беседы с подружкой. А уж в тринадцать лет это бывало только наедине с собой, и основным объектом вожделения для меня был и есть я сам. Так уж сложилось.
-Вот, - сказала она, указывая на вонючую канаву. – Смотри.
Я посмотрел. Мы с ней остановились у обочины шоссе, по которому почти никто не ездит. Здесь было пустынно и, если бы не лес, пейзаж был бы в точности как в вестернах. Ветер гнал горячий песок. Над асфальтом, нагретым так, что я боялся, как бы шины велосипеда не оплавились, дрожало марево.
Шоссе уходило в обе стороны далеко-далеко и нигде, кроме нас двоих, не было ни души.
-Я сюда приезжала, когда вы бросили меня одну, - сообщила Инга. – И вот что я нашла.
Я не мог понять, что она нашла. На нашей стороне дороги, лес находился близко от ленты шоссе, но был отделен от него глубокой смердящей ямой, заполненной черной водой, травой, мусором и всяким непотребством. На другой стороне лес был далеко, а по выгоревшему полю ветер носил какой-то хлам.
Инга бросила велосипед в траву и побежала к канаве, раскинув руки. Если бы ее одежда и вообще вся ее внешность были в порядке, это смотрелось бы красиво. Я тоже оставил велосипед и не спеша приблизился.
-Кувшинки! – воскликнула она.
У меня возникло недоброе предчувствие.
-Какая вонь, - сказал я, глядя в черную воду. Она была такая грязная и застоявшаяся, что даже и на воду не походила. Блестела, как желе, приготовленное из нефти. Гадость.
-Ты просто трус! – сказала Инга, резко оборачиваясь ко мне, вздергивая подбородок. С вызовом, прямо таки.
-При чем тут я? – спросил я, разглядывая окоп. Ясное дело, канава была одним из окопов, в который натекла дождевая вода, а, может, и из болотца просочилась. Болотце тут наподалеку.
-Я, я! – передразнила она. – У тебя все время «я» да «я».
Мне осталось только пожать плечами. Спорить не было сил. Я ненавижу жару. Еще больше я ненавижу быть мокрым от пота и скрипучим от пыли.
-Ну, так что? – спросила Инга.
Я улегся в траву рядом с канавой. Так было хоть немного прохладнее.
-Чего ты хочешь? – устало спросил я. Честное слово, несмотря на нехорошие подозрения, я точно не знал, чего именно она хочет.
-Достань мне кувшинку, - и она сделала капризное лицо, как в каком-то дурацком фильме. - Я хочу!
-Из этого болота? Да там на дне собачьи трупы, чувствуешь, как пахнет? Там может быть возбудитель желтухи…
-Трус!
-…Кишечная палочка, - равнодушно продолжал я, будто и не слышал ее, - холера, трупный яд, дизентерия, ботулизм… - я тогда еще не знал толком про ботулизм.
-Так и скажи, что боишься, - выкрикнула Инга. – И кому ты будешь такой нужен, трус! Вот, если бы на меня напали бандиты, разве ты бы за меня заступился?
-Откуда это в нашем поселке бандиты? Там и курим-то только мы с Денисом, что уж про бандитизм говорить.
На самом деле в тот день мне было грубо наложить на то, полюбит меня кто-то или нет. Я сам себя полюбил, и это было просто божественно! Я не представлял себе никого, ни тогда ни позже. Я представлял себя, я себя разглядывал, трогал и с ума сходил.
Это была любовь. Самая искренняя, самая взаимная.
-А если бы по дороге сюда на нас кто-нибудь напал? – капризненько спросила Инга.
-Чего это ты меня потащила в такое место, где кто-то может напасть? – спросил я.
-Ты же спортсмен.
-Так ведь не борец же! – напомнил я.
В тот момент я был дико счастлив, что я, скажем, не тяжелоатлет, и у меня нет на ладонях мозолей. Хотя, черт возьми, все шло к тому, что они скоро должны были появиться.
Я все так и лежал в траве, а она стояла надо мной. Очень хорошо. Закрывала от солнца хоть частично.
-Какой же ты жалкий засранец, - сказала Инга.
-Нет, - ответил я. – Пока нет. Вот если залезть в эту воду, вполне могу стать засранцем. Дизентерия – не шутка.
Меня бабушка с дедушкой дизентерией пугали с пеленок. Наверное, я это слово начал говорить раньше, чем «мама». Стоило мне съесть зеленое яблоко или крыжовник – и я неделю ждал поноса.
-А Саша достал бы, - сказала она. – Он бы и без слов понял, что нужно делать.
Это я взял на заметку. Саша, который сто раз говорил, что я в нее влюбился, сам был в пушку. А я-то как раз нет.
-Знаешь, лучше умирать от пули, чем от поноса. Разве это красиво? Никакой романтики, - и тут я привстал на локте и начал дурачиться. – Ну, разве ты придешь к моей постели, разве будешь баюкать меня и держать мою голову на коленях, если я буду все время какать и какать?
-Дурак. Ты просто боишься, а Саша не боялся бы.
-Так, зачем ты меня сюда притащила? – спросил я. Это меня и правда удивило. – Надо было сразу Сашу и брать. А то всю дорогу делала таинственные глаза, что б привести меня к этой клоаке.
Я думал, никто, в том числе, конечно, Саша, не умеет делать того, чему нынче ночью научился я. Может, Саньку Инга пригодилась бы, черт его знает.
-Я просто хотела тебя проверить, - многозначительно сказала она, наверное, думала, что я напугаюсь.
-Могла бы просто спросить.
-Я хочу кувшинку, - сказала Инга очень настойчиво. – Ты должен проявить себя.
Я даже опешил. Так мой тренер говорил. Больше ни от кого я в жизни таких слов не слышал.
Профессиональным спортсменом с медалями и всякими регалиями я так и не стал. В основном потому, что мне была абсолютно недоступна сама идея борьбы с какими-то совершенно посторонними людьми. Этих ребят, моих соперников, я видел на сборах первый и последний раз в жизни. Я ничего против них не имел – пускай себе побеждают. Обидно, конечно, если они побеждают лично меня, но и им, очевидно, бывает обидно если я побеждаю их.
И тут я поднялся на ноги, отыскал сухую ветку в траве и подошел вплотную к яме.
Инга стала меня высмеивать.
Я понимаю, это не слишком романтично – доставать цветок для любимой при помощи какой-то палки. Но, во-первых, Инга не была моей любимой, а во-вторых, мне ужасно хотелось высмеять саму идею охоты за кувшинкой.
Я мечтал, чтобы Инга поняла, какой это идиотизм. Всяческие потуги на романтику, да еще вонючая канава к тому же. А канава, кстати, воняла безжалостно. Еще бы, на улице ужа пару дней было градусов тридцать-тридцать пять. Там все гнило, как сумасшедшее, на дне. Возможно, про трупы собак я угадал. А, может быть, это лягушки там сварились живьем и теперь разлагались.
-Смотри, Ингачка, сейчас этой палкой я достану для тебя цветочек. Ты уж извини, он будет немного вонять, - комментировал я, склоняясь над самой водой. Мои ноги едва не соскальзывали в черную топь. В это грязевое желе, приправленное гнилью. Кеды – не лучшая обувь для таких затей. Мне родители вообще запрещают резиновую обувь носить, кстати, до сих пор. Но в те времена кеды на мой размер было не так-то просто купить. Да еще родители требовали, что б я ходил в приличных летних туфлях. Переобуться перед выходом из дома – это для меня был символ свободы.
-Дурак! – закричала Инга, видя, как я кривляюсь.
-Ну, ты посмотри, какой красивый вонючий цветочек. Ты уж извини, если я его немного помну этой веткой…
И тут она бросилась на меня и изо всех сил толкнула в спину.
Это рассказ ужасов на самом-то деле. Хоррор.
Я плюхнулся лицом и грудью в эту мерзость и смрад. Разумеется, я успел зажмуриться и закрыть рот, это меня, наверное, и спасло.
В один миг черная вода сомкнулась надо мной. Она, в самом деле, казалась какой-то густой. Я погружался все глубже, как топор ко дну шел, честное слово. Мне уже нечего было терять, и я решил попугать эту дуру. Кроме того, барахтаться в таких водоемах, где много всякой водной растительности и мусора опасно. Можно порезаться о какую-нибудь пакость на дне или запутаться в корнях и стеблях.
У кувшинок и всяких водяных лилий полно корней и стеблей. Когда падаешь в такую воду, оказываешься прямо как будто в рыболовной сети. Потому я не двигался, только сгруппировался, чтобы вода скорее вытолкнула меня на поверхность. Пока в легких есть воздух – черта с два утонешь, и я это знал. В моих легких было полно воздуха, и я поднимался наверх, как поплавок.
Конечно, все мысли были о холерном вибрионе. О всяких ужасных кожных болезнях. О дизентерии. Но мне ведь уже нечего было терять. Я уже искупался в этой выгребной яме.
Главное – не начать барахтаться. Плевать на корни, но, запаниковав, я опозорюсь перед этой дурой. Как говорилось в одной японской книге «потеряю лицо». Я ж прекрасно понимал, что у меня не хватит духу совершить сепуку, как полагается, если ты потерял лицо. Да мне это и в голову не придет! Какая сепука. Плевал я на лицо, и на эту дуреху. Но стыдно мне всеравно было бы, если б я показал, что испугался. Я и не испугался почти, только вот дизентерия…
Я чувствовал, как стебли и корни, и трава и жесткие ростки чего-то вроде камыша, ласкают меня под водой. Хотят, чтобы я там остался. Стал удобрением. Но я не шевелился. Дыхания мне хватало. Я могу задерживать дыхание очень надолго. Плохо только, что мне страшно хотелось открыть глаза, посмотреть, что это касается меня. Разглядеть солнечный свет вверху над темной водой, все эти слизкие, как черт знает что, стебли.
Наконец, а времени прошло немало, я почувствовал, что спина моя достигла поверхности воды. Я извернулся и поднял голову.
Как Инга голосила! Если бы я не знал причины, черт знает что бы подумал. Она выла в голос, звала меня и людей.
Я быстро протер грязной рукой грязное лицо и отрыл глаза. Прямо у меня перед носом цвели эти дурацкие желтые кувшинки. Кстати, дна под ногами я не чувствовал – канава была глубиной метра два точно. Я протянул руку и ухватился за одну из кувшинок. Вблизи – ничего особенного, кстати, видал я цветы и краше. Кроме всего прочего оказалось, что у нее страшно жесткий стебель. Просто невозможно было сорвать эту сволочь!
-Антон! Выбирайся! – орала Инга, носясь по берегу. Она даже пыталась протянуть мне какую-то палку, но только била меня по голове и плечу. Я и не думал хвататься за Ингино орудие.
Я вертел кувшинку, пока не сорвал все-таки. Потом подплыл к берегу и, цепляясь за траву, выбрался из воды.
Инга схватила меня за майку, стала тащить, будто я сам выбраться не могу. А я ненавижу такие фокусы. Она с меня наполовину майку стянула. Я страшно стеснялся своей худобы, несмотря на то, что Инга видела меня в плавках раз сто. Но тогда было другое дело.
Я вручил ей кувшинку. Инга плакала, все лицо у нее покраснело и опухло, глаза и нос смотрелись просто ужасно. Теперь она была еще более растрепана и выглядела, как сумасшедшая. Просто как безумное создание. Волосы в разные стороны, уши алеют, как гербы. Сопли, опять же, текут.
Я ждал, извиниться она или нет.
Нет.
Она только ревела, да еще кувшинку отбросила прочь. Я здорово обиделся. Выходит, вымок зря. Впрочем, извлеченная из воды кувшинка стала похожа на какую-то грязную тряпочку. А размочаленный стебель, весь изломанный и перекрученный, смотрелся, как форменный позор. Такие цветы не дарят не то, что любимым, их даже врагу на могилу стыдно принести.
Я выжимал майку прямо на себе, хлопал руками по шортам, чтобы выбить из них воду. Вся эта одежда так позорно прилипла к телу, ужасно стыдно было. Я сам видел, как торчат мои тазовые кости, как кардинально обозначилась линия ребер под майкой. Я воображал, как жалко и неприлично выглядит сейчас моя тощенькая задница, облепленная одеждой. Ужасно. Просто хоть плачь.
Инга и не думала извиняться, она только продолжала реветь и смотрела на меня так, будто это я должен прощения у нее просить. Во всяком случае, должен ее успокаивать. А я терпеть не могу истерик.
Тут я наклонился, чтобы снять кеды и вылить из них воду.
Эта история – хоррор, я уже говорил.
На моей ноге чуть выше носка болталась какая-то черная слизистая гадость типа улитки. Я не в восторге от улиток. Ненавиижу всяких слизней, мокриц и даже головастиков. Несмотря на то, что лет семь назад я Санек и Денис пытались отдыхающим из ближайшего санатория продать шашлык из головастиков, все равно ненавижу.
-Что за дрянь? – возмутился я, и стал искать что-то, чем можно сковырнуть эту сволочь с ноги. Палку там, лист какой-нибудь.
И тут Инга увидела эту штуку у меня на ноге:
-Пиявка! А-а-а!!! И-и-и!!!
Она стала верещать и бить себя руками по бокам, как перепуганная наседка. Как первостатейная дура.
А тут и я закричал и принялся страшно ругаться. Пиявка – это еще ужаснее мокриц и улиток. Это хуже вообще всего. Я думал, в обморок упаду. Лучше б у меня дизентерия началась прямо не сходя с места, чем эта пиявка.
-Сними с меня эту гадость! Мать твою так и растак! – орал я, скребя левую ногу с пиявкой правым кедом.
-И-и-и! И-и-и-и-и-и!!!
-Сними!
-И-и-и! У-у-и-и-и!
Наконец, пиявка оторвалась и упала в траву. Я, мокрый, грязный и растерзанный, принялся осматривать и ощупывать себя на предмет новых пиявок.
К счастью, та была единственная, но мне хватило.
В полном молчании мы доехали до поселка. Инга вела себя так, будто мою вину перед ней можно искупить только кровью.
Дома я отмылся и залез в постель. И в ванной и в спальне я долго осматривал место укуса, но ничего не обнаружил. Это было и не важно. Уж я-то, внук видного врача, знал, что самые страшные болезни на первых порах никак себя не проявляют. То есть, имеются такие страшные штуки на свете, которые внешне совершенно не видны. И вот, живет человек живет, а у него внутри зреет какая-то демоническая дрянь. Или снаружи у пациента все нормально, а изнутри он просто-таки гниет постепенно.
И я лежал, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, но знал, что никаких ощущений на первых порах не будет.
Еще в ванной я вызвал у себя рвоту. Это было просто. Я сунул в рот палец и тут же вспомнил, в какой отвратительной жиже этот палец побывал. Меня адски вывернуло. И когда в желудке ничего не осталось, даже желчи, он продолжал сокращаться от омерзения.
Зла на Ингу у меня почти не было. Я вообще думать о ней забыл. Все эти ее глупости и капризы казались чем-то мелким и абсолютно незначительным в сравнении с неотвратимо надвигающимся концом.
На следующий день я продолжал лежать в постели.
Дедушка пришел, посмотрел мое горло, пощупал живот и сказал, что «физически юноша здоров». Как же! Есть такие болезни, что никто диагноз не поставит – даже академик. И я продолжал лежать. Мои родители шептались за дверью о том, что у меня несчастная любовь.
От этих предположений меня мутило.
Я зашторил окно и не вставал с кровати целый день. Я даже глаз не открывал, только иногда подтягивал к себе лодыжку и щупал то место, к которому пиявка присосалась. Никаких внешних признаков надвигающейся кончины я не обнаруживал, но это ничего не значило.
Моя комната – это маленький закуток между ванной и верандой. Комната моей сестрички находится на втором этаже, там же спальня родителей, а на первом жили в то время я и бабушка с дедушкой. Дедушка мой был уже старенький и не мог часто подниматься по лестнице. Вообще у нас большая дача, ее дедушка от государства получил за заслуги. В моей комнате, которая планировалась при постройке дома как чулан, стоит только кровать и книжные полки. Даже кресла нет. Я всегда читал в постели, родители ничего со мной поделать не могли, так что кресло мне было и не нужно. Теперь, через пятнадцать лет после описанной истории, моя комната все такая же.
А в тот день я лежал и прислушивался – к себе и к тому, что происходит в доме.
Родители переговаривались на веранде, и я слышал их подлые голоса. Они вздыхали о моей несчастной судьбе. Считали, мол, я, бедный мальчик, влюбился в Ингу, а она предпочитает мне Славика. Правильно, говорил папа, Славик же старше. Девочки в ее возрасте на ровесников и не смотрят, тем более, наш-то даже младше, чем Инга.
-Как время летит, - сказала моя мама, обращаясь к отцу. – Помнишь песню из детского фильма «Не спешите, дети, вырастать, пусть помедленнее старятся родители»?…
А папа стал утешать ее, говорить, что ей рано про старость думать, что она еще молодая.
-И вообще, - сказал он, - что в старости плохого? Я вот думаю смастерить тут камин. Ну, в гостиной. Я начитаюсь соответствующей литературы, сложу камин в гостиной, и будем мы с тобой сидеть перед ним долгими, как говорится, зимними вечерами. Будем чай пить, вспоминать молодые годы. Квартиру детям оставим, а сами здесь станем жить с тобой. Здорово, да?
-Да уж, - проворчала мама. – Прекрасная перспектива.
-А что? Очень хорошо. Ты только представь, снежок на улице, а мы с тобой, старичок и старушка, перед камином…
А мама моя – ученый. А папа ей говорит:
-Я буду газеты читать, а ты вязать.
И тут мама как расплачется!
И я тоже. Свернулся калачиком под одеялом, и – как зареву. Как белуга, хоть я и не знаю, кто такая белуга. Уж и не помню, когда я плакал в последний раз до того дня. Наверное, при смене подгузника, не позже. Я не плаксивый, честно говоря. Но тут – просто все одно к одному! Мама плачет, я одной ногой в могиле. Той, за которую меня пиявка укусила. Черт! Мама все плачет и плачет, а папа ее утешает.
Я в жизни не видел, что б моя мама вязала. У меня вообще не такая мама, как у большинства книжных героев: она не вяжет, не варит варенье, не знаю почему. Почему-то она никогда не вяжет и не варит варенье, ни тогда, ни теперь. Наверное, не любит она его варить. А я не люблю его есть – потому я такой худой.
И я еще пуще прежнего залился слезами. Как неудачно все совпало в моей трагической жизни. Только-только тринадцать лет исполнилось – и началось. Не зря же говорят – плохое число – тринадцать. Тринадцать – это к несчастью. Мама у меня стареет, нога отсыхает, наверное, уже гангрена началась, кишечные и еще черт знает какие палочки меня едят от этой вонючей воды. Пиявка снилась мне всю ночь, кстати говоря.
Я ужасно долго плакал, так, что подушка промокла и пришлось ее перевернуть. Особенно было жалко маму, но и себя тоже немножко.
Потом, когда уже глаза чуть не повылезали и щеки щипало от слез, я перестал. Даже как-то и расхотелось плакать. Все обиды я вспомнил, всю несправедливость ко мне судьбы, одноклассников, учителей. То, что Саня и Денис надо мной смеялись, и Ингу эту проклятую, и пиявку.
И я лег на спину, сложил руки на животе, и стал думать, как я умру. Было бы здорово, что б у меня ничего не болело, а просто уснуть и не проснуться. У меня, в самом деле, ничего не болело, кроме глаз, значит, на легкую смерть шанс имелся.
И я представил, как буду лежать в гробу, красивый, в костюме для первого сентября и белой рубашке. И с галстуком обязательно. Какого хрена мне на первое сентября такой красивый костюм подготовили? Тоже праздник выдумали. Мне этот костюм родители подарили на день рождения. Хорош подарочек. Еще б арестантскую робу подарили – было б то же самое.
Я слышал, что у покойников волосы и ногти продолжают расти. Это хорошо. Я бы хотел, что б ногти мне состригли, а волосы оставили отросшими. Вот бы они сильно выросли! Ну, не до плеч уж конечно, но на пару сантиметров. Вот было бы чудо!
Я представлял себя в гробу вообще очень красивым. С хорошей прической, с трагическим таким лицом. Как это называется? Одухотворенным, вот. И что б черты лица тоже изменились обязательно. Почему бы нет? Почему я не могу побыть красивым хоть после смерти?
Костюм, цветы, аристократичный профиль – все представил. В мечтах руки у меня тоже были красивые, не с содранными косточками, а – как положено.
Вообще я весь очень был красивый в гробу в своих мечтах.
Мне даже жаль стало, что вот такого вот красивого парня зароют в землю. Жить бы и жить, черт, возьми, если ты такой красивый. Волосы там, лицо одухотворенное. Даже сексуальный какой-то я был в моих мечтах, прямо и сказать стыдно. Нескромно как-то. Я даже себя немножко возбуждал в своих мечтах. Ну, совсем чуть-чуть, я ж не некрофил, конечно.
Я себя вообще иногда возбуждаю немножко. И это ничего, что я такой худой. Вообще, когда сам себя разглядываешь с должным настроением, как я понял сегодня ночью, то больше положительного видишь, чем отрицательного. Мне даже и нравится, что я довольно худой. Мне себя трогать интереснее. Если б я был жирный или хотя бы весь такой гладенький – было бы не так интересно. А тут все эти ребра, ключицы, косточки – хали-гали, черт возьми! Американские горки!
На себя ведь смотришь всегда как бы с верху вниз, и при этом видно только самое красивое. Ну, лица не видно – это минус для тех, у кого лицо какой-нибудь выдающейся красоты, но всегда можно зеркало взять. А так, прически не видно, а все остальное видно очень хорошо.
По правде говоря, и в тринадцать лет, и теперь я страшно люблю вертеться и себя разглядывать. Кунцт камера, честное слово!
Но тогда я себя только немножко потрогал под одеялом. Момент ведь был трагический, не до хали-гали. Но я был просто прелесть. Откуда такие красавцы берутся? Черт, я ж в гробу! И я снова сложил руки на одеяле.
Я представил, как я буду вот так вот лежать в каком-нибудь красивом зале на манер католического собора. У нас этих соборов полно, правда, когда мне было тринадцать лет, в 1989 году, в них по большей части находились всякие архивы, спортивные и музыкальные школы, и прочее. Конечно, я совершенно не мечтал лежать в спортивной школе или архиве. Я имел в виду настоящий собор, ну, или что-то хоть более или менее готическое. На это у меня было ничтожно мало шансов, поскольку все мои предки были православными, а родители и бабушка с дедушкой вообще атеисты. Они б фигу с маслом положили меня в какой-нибудь готический собор. Может, в приличный взрослый морг какой – в лучшем случае.
Мне отчего-то казалось, что есть специальные детские морги и детские похоронные залы, и там, на стенах рисунки, как в детском саду, только трагические. Цветы, скажем, не такие яркие, радуг нету. Крокодил Гена и Чебурашка плачут. Во всяком случае, не лыбятся.
Мне казалось, что это какое-то подлое неуважение к родителям, безвременно скончавшихся детей. Ну, такие вот картинки, которые я представил. Они ж – просто форменное издевательство! Правда, сам я в от время не испытывал совершенно никакого сочувствия ко всяким чужим родителям, и вообще к другим людям. Я был не в том положении, что б сочувствовать еще кому-то, кроме себя.
Так вот, в таком месте - с плачущими Буратинами и Чебурашками - я лежать совершенно не хотел.
Но реализм – ну его к чертям. Имею же я право хоть перед смертью представить себе мир таким, как я хочу!
И я вообразил, как лежу в изумительном католическом соборе со всякими ангелами на стенах и органом. А мои одноклассники, учителя, и Саня с Денисом – все плачут и восхищаются. Некоторые тоже мечтают умереть, что б стать такими же красивыми, как я в гробу, но шиш им!
И мои одноклассницы со свечами стоят в полутьме, вокруг строго так и интимно – в меру.
Все девчонки и даже некоторые училки, которые помоложе, будут подходить и меня целовать.
Вот это мне понравилось!
Они будут подходить и целовать меня по очереди, и каждая станет норовить задержаться подольше и поцеловать меня поглубже. Кое-кто, может, и с языком попробует, я слышал, что это очень приятно. Нам Саня рассказывал, он от знающих людей слышал, что приятно.
Ух, вот это мечты! Просто американские горки, просто Голливуд!
Все эти девчонки, развратницы малолетние, будут меня целовать. И даже некоторые развратницы постарше, типа училки по химии и старшей пионервожатой.
Но как же быть с мальчишками? Вдруг, кто-то из них решит, что им тоже положено меня целовать?
А, черт с ними. Пусть тоже целуют – только никакого языка! А то, ишь! Знаю я их. Я сам такой. Придет еще кому-нибудь в голову гадость всякая. Шутнички чертовы! Мои похороны – это совершенно не место для всяких шуточек.
Нет, решил я, мальчишкам - не позволю. Во всяком случае – не всем. Кое-кто, которые посерьезнее и без всяких мерзостей на уме - черт с ним, пусть целуют, а других буду гнать от гроба поганой метлой, паршивцев таких.
Стоп!
Я ж не вампир!
Как я их гнать буду от гроба, этих паршивцев, если я буду мертвый?
Может, я даже и не почувствую ничего. Это было очень обидно – столько девчонок соберется меня целовать, а я ничего и не почувствую. Это никуда не годится.
Как же все несправедливо в жизни, размышлял я в тоске. Теперь, когда я живой, ни одна сволочь не придет меня целовать, а стоит человеку умереть, и они тут как тут со своими языками.
И еще – вот ужас-то! Если умираешь, и ни одну сволочь не можешь от себя отогнать, с тобой же могут сделать все, что угодно! Ну, просто все, что угодно, даже что-нибудь такое, о чем я еще и не слышал.
В тринадцать лет, в 1989 году я еще много о чем не слышал, и теперь даже как-то тревожусь за себя, перечитывая эти строчки про чертовых мальчиков, которые пришли бы меня в гробу целовать. Но в этом нет ничего двусмысленного, честное слово. В 1989 году я ни о чем таком и не слышал. Только видел, как генеральный секретарь целует Фиделя Кастро, а мне очень нравился Фидель. И целует он его, похоже, даже с языком, как Саня рассказывал…
Вот, клянусь, ничего в этом не было такого!
Я как-то заволновался, стал вертеться весь. Настроение пропало совершенно. Я валялся в кровати с утра совершенно голый, поскольку было жарко, и я думал воспользоваться тем, что так кстати заболел и умираю. Можно было побыть одному, и никто меня не тревожил, поскольку все домашние думали, что я влюбился и страдаю.
А я собирался сделать себе пару приятных штук, пользуясь тем, что никто ко мне не входит. И уже даже начинал несколько раз, но мне все мешали эти гробы, Чебурашки и мальчики, которые так некстати все время в голове вертелись.
Мне казалось, что я придумал удивительный, доселе неведомый способ, как доставить себе удовольствие, а никто и не догадывается, что так можно. У меня не было ни малейшего сомнения, что мастурбация – это мое личное изобретение. Мне бы хотелось с кем-то поделиться им, скажем с Денисом и Сашей, но я стеснялся. Я понимал, что мое открытие покруче всяких законов Кеплера, во всяком случае, оно людям куда нужнее, но мне было неловко кому-то о таких вещах рассказать.
Это было прекрасно до чертиков, но неприлично. Так чаще всего и случается – прекрасное оно всегда чуть-чуть неприлично, и почти всегда касается секса. Ну, голые тетеньки и дяденьки, стихи про любовь, и прочее. Да, в тот день мне казалось, что я собственными руками творю Венеру Боттичелли, а то и что-то получше, но никто об этом не знает, и никогда не узнает.
Я и сам-то об этом узнал буквально вчера. Да, прямо в ночь перед тем, как Инга меня искупала в канаве. Лучше бы я дома остался, а тут эта чертова Инга, Саша с Денисом, окопы, карбид. Была б моя воля, я бы ни на что не отвлекался, а только совершенствовал свое тайное искусство.
И вот, я выбросил из головы Буратин и гробы, и уж было приступил к ваянию прекрасного, но тут, как назло, папа решил ко мне заглянуть. Маму он уже успокоил давно, и теперь решил успокоить и меня. Мой папа, он такой, он если за что-нибудь возьмется, его фиг остановишь потом.
Папа постучал, клянусь, он опасался, что я тут плачу. Я укрылся, как следует, лег на бок и свернулся калачиком, что б ничего не было видно.
Папа вошел.
-Ну, что? – спросил он. – Страдаешь, как я погляжу.
-Страдаешь, - передразнил его я. – Слышал я, про какие гадости вы там с мамой говорили. Я эту Ингу терпеть не могу. Ваш сын умирает, может быть! У него, может быть, смертельная болезнь какая-нибудь, а вы «влюбился»!
-У тебя что-то болит? – забеспокоился папа и сел на кровать рядом со мной. Лоб мой потрогал. – Да, горячий. И как-то ты дышишь часто. А почему ты деду ничего не сказал? Он говорил вчера, что ты здоров.
-Так он мне горло смотрел, - сказал я, краснея и бледнея. Я старался дышать потише и еще больше сжался весь. – Меня пиявка за ногу укусила. При чем тут горло?
-Тебя пиявка укусила? – переспросил отец. – Может, тебе показалось? Где ты ее нашел эту пиявку? Я их не видел уже сто лет, - мой папа все «не видел сто лет», и «читал сто лет назад». У него вообще время веками меряется. Наверное, он у меня вампир? А он предположил. - Может, тебя просто кольнуло что-то в ногу, когда вы купались?
-Нет, - сказал я мрачно. – Не когда купался. Я в окоп влез, наполненный водой. Жарко, знаешь, а там такая вода была, бациллы так и кишели. И тогда мне пиявка присосалась к ноге, и прямо висела на ней. На ноге в смысле. Прямо висела, но я ее кедом отодрал.
-Да, плохо, - сказал папа. – На счет пиявки не скажу, но то, что ты полез ни с того ни с сего в окоп с бациллами – это безобразие. Может, у тебя солнечный удар? Какого черта ты туда лез?
-Я случайно. Я туда упал, - сказал я.
-А! Ну, слава Богу. А ногу покажи, - приказал он.
Я завозился, и высунул ногу из-под одеяла.
-Там, на лодыжке, - пояснил я. – Она мне прямо над носком впилась.
Папа долго смотрел, но там же не было ничего. Пиявка оказалась подлая, как шпион, никакого следа не оставила.
-А ноги какие грязные! – сказал папа. – А ну-ка руки покажи!
Я просто сегодня с утра босиком ходил и не помыл ноги потому, что умирал. Я думал, мне можно уже их не мыть. Я показал руки. На вид они были чистые, но папа все равно недовольно поскреб затылок.
-Ничего с тобой от пиявки не сделается, а вот, если ты руки и ноги мыть не будешь – точно заболеешь. В кого ты такой, не пойму? Может, я тебя не так воспитывал? Может, я плохой отец? Лазишь по стройкам и мусоркам, порох делаешь, карбид жжешь, ешь всякую дрянь, да еще ноги не моешь абсолютно.
От взрослых вообще ни фига не добьешься никакого понимания. Папа перечислил мне список моих грехов и удалился. Сказал, что все болезни – от грязи. Это я в жизни единственный раз ноги не помыл, и уже стал прямо воплощением грязи каким-то. Им бы Дениса в сыновья, который не только не моется, так еще и ногти грызет. Они б поседели к чертям преждевременно. А я всегда страшно чистоплотным был, иногда аж тошно самому делалось.
Когда папа ушел, я вскочил, быстренько оделся и пошел мыть эти проклятые ноги. Я был злой и не хотел вообще ничего. Я решил, что нагрею воды в титане и приму ванну. Буду лежать там часов десять и думать по всякие нормальные вещи, а то с этими похоронами и Крокодилами Генами не выходит ничего путного. Самоудовлетворение – это тоже дело техники. Когда еще не очень наловчился, черта с два толково получится. Разумеется, в тринадцать лет я надеялся однажды достичь в этом занятии немыслимого совершенства, и пиявка давала мне шанс, но я не смог его использовать с толком. Вот дурак.
Но, когда я вышел из комнаты, то услышал, как папа с мамой в коридоре разговаривают.
-Ложная тревога, - сказал папа. – Ничего он не влюбился, он просто умирает. Это нормально в его возрасте, я тоже в его годы все время думал, что умираю и у меня от воды из бассейна какой-то смертельный внутренний лишай.
-Что? – раздался голос дедушки из кабинета. – Лишай?
Я перепугался. Хоть мой дедуля и не дерматолог, он все равно мог заставить меня раздеться. Конечно, вся семья соберется посмотреть на лишай. Может, даже соседей позовут.
-Да нет, Петр Прокофьевич, это я про себя, - крикнул папа в ответ. Дедуля сидел там за закрытой дверью, в своем кабинете, и что-то писал. Он академик, потому больше учит, чем лечит. - В возрасте Антона я никаких других болезней не знал, меня исключительно лишаем родители пугали, и все. Это только мою дорогую супругу родители могли пугать научно и основательно. У меня все проще было в те годы.
-Так что с Антоном? – спросила мама.
-Нормально все, я ж говорю. Заскучает по своим друзьям – вылечится, как по волшебству, поверь ты мне. Если хочешь, что б он вылечился прямо немедленно, скажи, что он болен. Сто процентов подействует. Скажи Антону, что он болен, и запрети ему гулять.
-Боюсь, что так и есть, - отозвался дедушка. – Эта болезнь у него от того, что много воли ему дали.

______________________________________________________________________________
продолжение следует

не вмещается целиком в один пост. А в тетрадке-то казалось, что такая коротенькая история!
Почерк у меня мелкий.

URL
Комментарии
2008-03-24 в 23:25 

Цадкиэль
Цифровая душа


:)

Продолжение уже набираю. Больше ничего не выкидываю.
Пусть будет, как есть. Может, потом я эту запись и ее продолжение закрою, но у ПЧ, конечно, оставлю.

URL
2008-03-25 в 01:27 

АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
:laugh::hah::lol2::-D:D<img class=">:five::vict::vo::vo::vo::hlop::hlop::hlop::hlop::hlop::hlop:
"Денискины рассказы" курят))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))
аааааааааааааа, янимагуууууууууааааааааа))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))

ДАЛЬШЕ, ДАЛЬШЕ, ДААААААААААААЛЬШЕ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

2008-03-25 в 01:30 

neither a woman, nor a man
круто! читаю не могу оторваца! хатим дальше! :smoker:

2008-03-25 в 22:17 

Цадкиэль
Цифровая душа

Спасибо!!! СПАСИБО ОГРОМНОЕ!
Сейчас я это удалю и выложу полный вариант.
Сперва я набрал, редактируя, выбрасывая все непристойности. Но сегодня дочитал эту историю до конца и сообразил, что непристойности там вплетены в сюжет, так сказать.
Без них непонятны отношение с этой проклятой Ингой.

Короче, я заменяю этот вариант на полный. Предупреждаю, он содержит сцены мастурбации и всяческие нежные переживания с нею связанные.
Это тоже довольно прикольно было читать. Мне во всяком случае.

URL
2008-03-25 в 22:44 

Цадкиэль даёшь полный вариант.
это просто чудо)))))))))) вот уж истинно, ничего не надо придумывать, "просто ходи с блокнотиком по жизни и записывай")))))))))))))))))))))))))

2008-03-25 в 22:44 

Цадкиэль
Цифровая душа
Душа пламени "Денискины рассказы" курят))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))

Да, признаюсь, "Денискины рассказы" я скурил.
Еще лет в двенадцать скурил к чертям.

:) :) :)

URL
2008-03-25 в 22:46 

neither a woman, nor a man
Сперва я набрал, редактируя, выбрасывая все непристойности
блин ну чтож ты так обламываешь?! :guns:

блин я начитался на ночь глядя и потом мне тож децтво и дача снилась
эх...хорошо то как было...и мы тож любили все жечь...правда не так фаталистично и научно как здесь у тебя...мы просто тупо жгли - но все равно было здорово

2008-03-25 в 22:50 

Цадкиэль
Цифровая душа
Но я тоже тупо жег очень часто и много чего.
Я редактировал не то, как там горело, а как я радовал себя, маленького.
Я просто начал набирать, не дочитав до конца. Думаю, выброшу нах всю эту пошлость, что б люди не знали, какой я прожженный онанист.
:)
Потом гляжу - сюжет теряется. Без этого никик. Да и нравятся мне самому эти лирические взлеты. Про любовь истоия просто-таки!

Писалось, когда мне было 27 лет.
Эх, молодость...

URL
2008-03-25 в 22:58 

Цадкиэль Писалось, когда мне было 27 лет.
ага! а я-то смотрю, слог какой чудесный.

2008-03-25 в 23:50 

neither a woman, nor a man
ыыы 1989 год...вот черт возьми! *все теперь внафик уйду в ностальгию на пару дней* это тож как раз те года когда мы буйствовали и жгли...правда я был помладше...а потом родичи купили дачу...до этого мы снимали в старом поселке - там было много кого из друзей и я переехал на новое место где не было вообще никого почти...и как-то все децкое веселье поутихло...не с кем стало жечь((( :kkk:

2008-03-25 в 23:57 

*вспоминает преподанные папой уроки по изготовлению припеков*

2008-03-26 в 00:02 

...айй, опять от логина Евы ответила...

2008-03-26 в 01:19 

Цадкиэль
Цифровая душа
Да, ностальгия.
Никого там интим не смутил? Я думал сперва рассказ из этого состряпать, теперь уж и не знаю.
Тринадцатилетний мальчик пьет, курит, занимается самоудовлетворением.
Может, смягчить как-то?

URL
2008-03-26 в 02:34 

neither a woman, nor a man
Тринадцатилетний мальчик пьет, курит, занимается самоудовлетворением
ну мне кажется я в этом возрасте тож всем этим занимался :angel2: причем самоудовлетворением намного раньше - ну тоесть попытками - так что глав герой еще ангелочек :soton:
не не надо убирать - так самое оно! все тру!

2008-03-26 в 10:50 

Цадкиэль Никого там интим не смутил?
хосспади. да вы прям какой-то такой прям весь ангельски-чистый, доа.)))))))))))))))))))))))))))))))))))
за кого вы нас принимаете? почему интим должен СМУЩАТЬ? :lol:

2008-03-26 в 14:45 

neither a woman, nor a man
ну да ща ваще начнуца крики - даешь парнуху :sex2: :lol:

2008-03-26 в 14:47 

Анима даешь парнуху
доа! даёшь!!! пАрнуху!!! в баааааааньке!!!!)))))))))

2008-03-26 в 22:41 

Цадкиэль
Цифровая душа
Про порнуху продолжения. Истории под названием "Как я чуть не потерял невнииность первый раз", "...второй расз" и т.д. Я ее несколько раз чуть не трял. Прям горе какое-то.

А интим я веь оставлю, конечно. Потом, лет через сто я придумаю, как это можно перефразировать и сделать рассказ. Но здесь так и будет полная версия лежать. Это прикольно.

ну мне кажется я в этом возрасте тож всем этим занимался причем самоудовлетворением намного раньше - ну тоесть попытками - так что глав герой еще ангелочек Анима
Глав герой попытками тоже раньше, там есть в описании. У него просто раньше не получалось кончить, кажись. Был маленький. А тут получилось.

URL
2008-03-27 в 00:33 

neither a woman, nor a man
Я ее несколько раз чуть не трял. Прям горе какое-то.
бедняга...хотя по честному знакома ситуация :angel2:

2008-03-28 в 02:22 

Я пройду тест на наркотики, если вы пройдете тест на IQ
боже боже) как много букаф)

жесть жуть дурнота и лепота. все в одном флаконе. :laugh:

2008-03-28 в 21:12 

Цадкиэль
Цифровая душа
Спасибо. Но и это еще не все!!!
Сейчас я продолжение выложу!

URL
2008-03-28 в 21:33 

ооуууйййеееееееее :popcorn:

2008-03-28 в 21:43 

Цадкиэль
Цифровая душа
Вот оно и лежит уже!

URL
   

АНГЕЛ ДАННЫХ

главная