21:46 

Как я чуть не поцеловался во второй раз ЧАСТЬ 1

Цадкиэль
Цифровая душа
Это не шутка...
Это - ПРОДОЛЖЕНИЕ

Тут порнографии пока нет, зато имеются сцены насилия. В смысле - драки. Сам не знаю почему, какое-то детство у меня неравномерное было, что ли.

ДОБАВЛЕНО ПРОДОЛЖЕНИЕ (13 апреля 9 вечера)

Обычно всякие истории про школьную любовь начинаются с того, что в класс приходит новенькая. Или новенький. На самом деле, после летних каникул все старые ученики выглядят, как новенькие, честное слово.
Просто ужас какой-то, до чего все меняются.
В большинстве случаев, после каникул все загорелые, похудевшие и красивые. Бывает, что растолстевшие, но все равно загорелые и красивые.
Сам я никогда не отличался склонностью к особому загару, но после того лета даже я был смуглый. И красивый, честное слово. У меня теперь была нормальная прическа, и я самому себе казался чуть ли не полубогом. Позднее в женских журналах своей сестренки я читал, что для повышения самооценки очень полезно иногда менять прическу. Очевидно, это правда. Теперь я и держался иначе, и говорил как-то смелее, даже когда нес несусветную чушь у доски.
Многие наши девчонки обучились стрелять глазами, как угорелые, а пацаны как один обсуждали всякие свои похождения. Особенно когда на большой перемене курили за школой. Правда, я теперь не курил, обработанный Виктором Петровичем, но на посиделки за школу ходил тоже. Очень было интересно.
Учился я не в спортивной школе, а в самой обычной. Из- за этого мне приходилось несколько раз в неделю таскаться на уроки с огромной сумкой. Там была моя спортивная одежда для зала, плавки, шапочка (меня таки заставили ее надевать потому, что шапочка входила нашу в форму). Кроме того, к величайшему моему стыду, мне приходилось таскать в сумке мыло, полотенце и мочалку. Три дня в неделю я был с этой сумкой. Еще три дня тренировка начиналась позже, и я успевал зайти домой поесть и забрать вещи.
Все пытались меня подкалывать на счет сумки. Прямо со второго дня учебы, когда я притащился с ней в школу. Только меня увидели с моим баулом – шуткам не было конца.
Я сидел на последней парте, а сумка стояла позади моего стула, возле шкафа с учебными пособиями. Несколько раз, если кто-то громко хлопал дверью, какое-нибудь пособие падало прямо ко мне на сумку. Обычно глаз в разрезе или страшно неприличные пестики с тычинками. Все в классе ржали так, как будто я вдруг цветами покрылся с головы до ног.
Потом все спрашивали, что у меня в сумке. Может, мой обед? А в школе я один из всей нашей параллели нормально обедал. Всех в столовую гнали, отлавливая по углам и кустам, а я шел сам, да еще все съедал. Это тоже был повод для насмешек.
-Ты скоро станешь, как Савина! – орали мне через стол сразу человек двадцать. Савина – это самая толстая девочка в нашем классе. Ее эти черти донимали еще хуже, чем меня.
Я вообще игнорировал наших придурков. Правда, один раз я тренеру пожаловался и попросил, чтобы мне тренировки на вечер перенесли. Я хотел обедать дома, там никто меня не видел. Но Виктор Петрович только расхохотался и сказал: «Посмотришь на них лет через десять!» Почему-то меня это успокоило. Каждый раз, когда мои одноклассники начинали выделываться, я так и говорил: «Посмотрю я, что с вами будет лет через десять!». Они сразу затыкались.
Однажды, когда шла уже вторая неделя сентября, самый тупой из моих одноклассников - Шуня, залез-таки в мою сумку, и извлек оттуда мои плавки и мыльницу.
Мне страшно хотелось начать гоняться за ним, но я бы потерял лицо. Черт, все ж это уже видели, да! Все ржали и спрашивали, зачем мне такое хозяйство в школе, хоть и знали на самом-то деле. Шуня сказал:
-Это на случай, если он обгадиться!
Вадик Шунин, которого даже некоторые учителя называли Шуней, был второгодиком. Но внешне он отличался от всех других второгодинков, каких я знал. Он не был большим и страшным, не дрался и не хулиганил так, чтоб уж из ряда вон. Просто противный мелкий пакостник, запущенный, вечно грязный и на полголовы ниже меня. Когда я увидел свои плавки в его руках с обгрызенными до мяса ногтями, меня чуть не вывернуло.
-Шуня, после твоих рук я эти плавки не надену, - признался я, - даже если обгажусь. Я их после школы на пустыре сожгу. А мыло это я тебе принес в подарок. Это для тебя Шуня, чтоб ты научился мыться наконец-то.
Все опять стали смеяться, а я на своем месте сидел, развалившись и раскачиваясь на стуле. При этом мой сосед по парте Валерка, самый высокий в нашем классе, отрешенно ковырял в носу. Я вообще всю жизнь учился у него выдержке. Валера – это был картинный, клинический флегматик, и совершенно ничто не могло вывести его из состояния душевного равновесия. Он однажды на медосмотре по ошибке в кабинет гинеколога зашел, и то совершенно не смутился. Потом он говорил, что там не видно ничего такого, просто врач и медсестра за столом, а осматривают девчонок в другой комнате. То есть, он настолько не смутился, что даже рассмотрел все, попавшееся в поле его зрения!
В общем, я и Валерка изображали само спокойствие. Правда, у меня нога под партой дергалась, так мне хотелось вскочить, но я терпел. Я б ни за что не стал с Шуней драться.
Шуня был сутулый, маленький, вечно сопливый и жалкий. Он на второй год в шестом классе оставался из-за физкультуры в том числе. Если б я с ним подрался, это был бы позор. Просто избиение младенцев, честное слово. Да и противно мне было его трогать. Рядом с ним Денис казался просто гением чистой красоты.
-Шуня, - сказал я, - иди помойся пока не поздно. От тебя в классе может эпидемия начаться. Каждый, кто тебе подзатыльник даст, умрет от поноса.
Тут в класс вошел наш математик. А он был молодой и веселый. Он мне ставил тройки, и хохотал. Иногда и четверки ставил, математику я как-то неплохо знал.
Уроки у нас чаще всего проходили не в предметных классах, а абы где. Иногда дирекция школы решала закрепить за каждым классом отдельный кабинет, потом эта самая дирекция передумывала, и мы снова начинали ходить по кабинетам. Я всегда был далек от школьных дел, потому не имею никакого представления, за каким чертом дирекция все не могла решить, как нам учиться. Но тогда, в шестом классе, мы большую часть времени сидели в кабинете биологии. Очевидно, потому, что наша классная была биологичка. Трудно сказать, может, и по какой-то другой причине.
Математик вошел и положил руку на плечо Шуне, который до того момента кочевряжился перед доской, размахивая моими темно-синими плавками.
Все стали хихикать, кроме меня и Валерки, поскольку первой жертвой эпидемии должен был стать математик. Шуня никогда не смущался в таких ситуациях. Он, если честно, за словом в карман не лез, и вообще.
-Что это у тебя, Шуня? – спросил математик.
Я обязан был его опередить, потому немедленно отозвался с последней парты:
-Тут Шуня нам торжественно клянется, что с этого дня начнет мыться и носить трусы.
Все чуть не сдохли, даже бедный математик. Я тоже хохотал, как черт, и только Валерка оставался невозмутимым.
-Это его трусы! – заорал Шуня, красный, как рак, и стал тыкать в меня пальцем. – Антон трусы в школу с собой берет сменные! Чтоб переодеться, если обосрется у доски с перепугу!
-Да, признаюсь, это я Шуне трусы принес. Кто-то ж должен о нем позаботиться.
-О себе позаботься! – заорал Шуня и швырнул мое добро через весь класс.
Кусок мыла в мыльнице и плавки обладают различной способностью к полету. Я и Валерка пригнулись, и мыло влетело прямо в стеклянную дверцу шкафа с учебными пособиями. Нам на головы посыпалось стекло, свернутые плакаты, куски глаза в разрезе, тычинки, пестики и прочее барахло.
Все на мгновение онемели. Я приподнял голову, но сперва не сориентировался, в чем дело. Я думал, мои одноклассники молчат, потрясенные полетом мыльницы. Она знатно пролетела, этого у нее не отнимешь! Слышно было, как с разгромленной полки на пол течет какая-то вода. Валерка обернулся и сказал:
-Жаба, мать ее, сдохла!
Я тоже обернулся. В это время кто-то, гремя стулом, поднимался с места, кто-то ахал и охал, но я не видел.
Оказалось, мыльница к чертям собачьим разбила банку, в которой хранилась заспиртованная препарированная лягушка. Год назад я в эту лягушку был влюблен по уши, хоть у деда в институте видел и кое-что похлеще. У лягушки были вынуты все кишки и селезенки, они плавали рядом с мертвым телом, и на каждом органе имелся клочок бумаги с номером. Рядом стоял список того, что мы можем увидеть, распотрошив лягушку. Там все перечислялось по пунктам.
Теперь жалкий растерзанный труп свисал с полки, а кишки кое-где поотваливались и стекали на пол вместе со спиртом. Воняло это дело адски, да и выглядело так себе. Я представил, как обрыдается Галина Романовна, наша классная, когда увидит свою жабу в таком скорбном виде.
Я отвернулся потому, что Валерка пихнул меня в бок. Обычно он никого не пихал в бок и вообще сохранял такое спокойствие, что не всегда даже сообразишь, живой ли перед тобой человек. Он умел замереть, как чучело, аж жуть брала. Большую часть времени Валерка так и сидел, наподобие долговязой скульптуры, когда в носу не ковырял и не бил себя по зубам карандашом.
Я обернулся. Второй наш двоечник и второгодник Серега шел ко мне с угрожающим видом. Он нес двумя пальцами мои плавки, и был весь такой красный, что его даже узнать было невозможно.
Потом мне рассказали, что плавки не долетели потому, что легкие, и повисли прямо у него на голове. Вот это номер, честное слово. Покрасневший было Шуня, теперь стоял белый, как мел и трясся потому, что с Серегой шутки были не просто плохи, а смертельно опасны.
Класс в котором я учился, был, ясное дело, не элитный. У нас имелись два второгодника – Шуня и Серега Бровкин, которого моими плавками только что укрыло. У нас даже второгодница была – Верка. Она половину прошлого года пробыла в Москве, потому ее на второй год и оставили. В Москву она сбежала и, конечно, не училась там. Может, и училась, но черт ее знает – чему. Кроме трех второгодников, у нас имелась еще солидная коллекция двоечников, и не меньше граждан, забивающих на строго определенные предметы. Например, я и Валерка.
Валерка по части математики и физики был вообще гений. Он не то что формулы всякие знал, а умел даже в уме всякую лабуду перемножать и делить с точностью и скоростью калькулятора. Зато писал он с ужасными ошибками. Вообще невозможно было поверить, что так можно в тринадцать лет. Все остальные уроки, кроме математики и физики он тоже видал в гробу. Родители все хотели перевести его в физико-математическую школу, но там требовался приличный аттестат, а у Валерки кроме математики, были сплошные тройки. Двойки ему не решались ставить, он все-таки действительно был просто чертов гений какой-то, без преувеличения.
Я, в свою очередь, ложил и на физику, и на географию с историей, и еще на некоторые, явно лишние в школьной программе предметы. Русский и математику я как раз знал хорошо, и даже уроки по ним всегда делал. Но, если я скажу, что когда-нибудь открывал учебник географии, я совру.
В то время я был глубоко убежден, что все эти дебильные предметы нам преподают, просто чтоб время занять. Ну, чтоб гнусные школьники не болтались по улицам от безделья. Я от безделья не болтался, потому считал себя в праве забить на пение, рисование, природоведение, биологию и химию. Иногда мне химия нравилась, и биология тоже. Я любил на уроках чего-нибудь замутить из реактивов или потрогать скелетика, но дома у меня и в мыслях не было перечитывать всю эту муть.
И вот, Серега шел ко мне с моими плавками в руках. Вот он-то был действительно страшен и представлял собой классический вариант второгодника. Ростом он был выше меня метров на сто. Ну, просто Гулливер в Лилипутии. Он еще и в школу когда-то позже пошел, так что ему уже было почти пятнадцать. Каждый Серегин кулак казался размером почти с мою башку, а нижняя челюсть у него была прямо как ковш от бульдозера. Его все боялись. Вообще все, наверное, даже директрисса.
Он подошел и швырнул мои многострадальные плавки мне в лицо. Конечно, я чуть не обгадился, но, чтоб никто этого не заметил, стал паясничать.
Прижал плавки к лицу, они ж мои собственные были и чистые – ничего противного, если б не Шунины лапы. Но я их прижал и смачно поцеловал, громко, на весь класс:
-Родные мои, наконец-то вы ко мне вернулись! Спасибо, Серега!
-После уроков поговорим, - тяжелым голосом сказал Серега.
-Я ж ни при чем! Это Шуня.
Но Серегины слова не обсуждались. Желающих никогда не было их обсудить. Я тоже сразу замылся.
Шуня был препровожден на место, и урок начался. После такой разрядки, все даже вели себя как-то тихо. Вообще, хороший у нас математик был Валерий Андреевич. Мы могли поржать с полминуты под его чутким руководством, а потом сразу сами собой утихомиривались. Мы сидели, как мыши, хоть пришла уборщица и орудовала за нашими спинами, горестно вздыхая. Она принесла с собой два ведра: одно с водой и тряпкой, а другое – для жабы и прочих изувеченных пособий.
На переменке влетела наша классная, и страшно убивалась по жабе и кускам пестиков и тычинок, которые уборщица выкинула на пойку. Но кое-какие части порченых пособий позднее обнаружились в моей сумке, они туда со шкафа упали. Хрусталик глаза в разрезе, например. Он у меня до сих пор хранится.
Шуня на всех уроках сидел и смотрел на меня, всем своим видом обещая страшную месть. Но я что-то не очень его мести боялся, Серега меня больше тревожил. Правда, на протяжении дня Серега не проявлял ко мне никакого интереса, чего не скажу о Шуне. Этот грязный сопляк просто достал меня. Я почти готов был его отлупить.
После уроков я со своей многострадальной сумкой собирался на тренировку. Сумка моя пострадала, надо сказать. В нее попадали разгромленные учебные пособия, да еще натекло немного лягушачьего бульона. Теперь мое полотенце воняло спиртом и трупом истерзанной жабы, не говоря уж о мыльнице, которая вообще побывала в самом эпицентре катастрофы.
Я плелся по коридору, предвкушая, как меня ребята из нашей команды засмеют, если учуют, чем от сумки разит. Мы ведь все приходились друг другу конкурентами. Прыжки в воду – это не футбол, никакого чертового духа товарищества и всего прочего. Я шел, мрачно глядя под ноги, и проклинал судьбу. Тут меня отловил Серега, прямо на первом этаже возле закрытого гардероба. Он был не очень зол на меня, понимал, что я, в сущности, скорее пострадавший, чем злоумышленник. Но для профилактики Серега дал мне подзатыльник и сказал:
-Если еще раз – смотри у меня. Так и знай, - сказал он. Речь не очень была у Сереги развита. Он подвигал своей впечатляющей челюстью, которая у него как раз была развита чересчур, и глубокомысленно пояснил, - ну, ты меня знаешь. Так что, если что…
Он повернулся и гордо направился к выходу. Вокруг ходили мои одноклассники, потому я, чтобы не выглядеть трусом, крикнул вслед Сереге:
-Ты мне мозги отбил, наверное. Я теперь за себя не отвечаю.
Но наш школьный Голиаф никакого внимания на мои угрозы не обратил.
Тут надо отметить, что, как раз начиная с того года, окружающие по большей части стали считать, что мозги у меня и так отбиты. Что я об воду их отбил напрочь за годы акробатических прыжков с трамплина и вышки. Я перестал быть уродом, зато в глазах незнакомых людей, особенно девушек, автоматически переквалифицировался в придурка. В дальнейшем ситуация только усугублялась. Когда мне было лет шестнадцать и больше, девушки, которые видели меня впервые и еще даже словом со мной не перемолвились, немедленно сообщали своим подругам: «Ну, фигура там ничего, а мозгов – вообще ноль». Или что-то в этом роде.
Тогда, в тринадцать лет, эта чертова порочная практика как раз начиналась. Все смотрели на меня, такого невозмутимого с моей сумкой наперевес, и думали, что развитие моего мозга чем дальше, тем больше отстает от развития мышц и навыков координации движений.
Я уже просек, что это так, хоть прошло всего две учебных недели. Девчонки стреляли глазами и в моем направлении тоже, но как-то снисходительно. Имея в виду, что я, может и не совсем уж урод, но наверняка дурачок.
Я вышел на улицу. День тогда был дождливый и паскудный. Только в фильмах про школьную любовь или про Электроника на небе во время учебного года вечно солнце светит. В моей жизни все было совершенно не так. Кроме всего прочего, с утра я не надел куртку, потому, что было довольно тепло. Теперь моя школьная форма начинала противно намокать, и волосы тут же слиплись от дождя.
В отдалении, за оградой школы, Серега колотил Шуню. Взял его за шкирку, и тряс, а потом повалил и стал макать в лужу. Довольно погано это выглядело, у меня от таких картин аж мороз по коже. Сам я никогда ни с кем не дрался, но у меня не было страха, что меня могут побить. Я не боялся боли, даже в детстве. А за последние годы вообще привык к тому, что у меня что-нибудь вечно ноет или болит - как я только не падал, чем только не ударялся во время тренировок.
Но когда тебя вот так вот макают в лужу головой – это ужасно унизительно, по-моему. Я, наверное, такого вообще не пережил бы. Подох к чертям на месте. А Шуня, маленький, и без того грязный и помятый смотрелся во время экзекуции совсем ужасно. У меня аж слезы на глаза навернулись. Ну, невозможно несчастным был Шуня, черт бы его побрал, этого похабника.
Я вышел за школьную ограду и приблизился к месту трагедии. Несколько наших ребят и девчонок стояли рядом и смотрели, как Серега возит Шуню мордой по грязи. Чувствовалось, что все они думают то же, что и я. И жалко им, и страшно, и воображение рисует, как бы они в миг сдохли на месте от такого обращения. Мне хотелось за Шуню заступиться в тот момент, оттащить Серегу от него, но тогда я выглядел бы совсем уж идиотом. Я не боялся, что Бровкин мне наваляет, не такой уж я слабый, да и не боюсь я его жалких ударов. Он просто был очень большой, а бить толком еще не умел, это сразу было видно. Я бы увернулся от его кулаков как нечего делать, такие бугаи всегда неповоротливые.
Но Шуня весь день корчил мне рожи. Он даже плюнул в меня на одной из переменок, правда, не попал. Я и не говорю о том, сколько раз за тот день он полил меня всевозможными ругательствами. Каким придурком надо быть, чтобы бросаться выручать из беды такого вот милашку!
И я стоял за спинами зрителей, переминался с ноги на ногу, но не уходил. У меня еще было время до начала тренировки, так я себе говорил. Наверное, лучше бы я это время провел в автобусе или в раздевалке бассейна. Виктор Петрович всегда с удовольствием болтал с теми, кто приходил на тренировку пораньше, всякие интересные вещи рассказывал. Но я не уходил, а смотрел, как Шуня пищит и вырывается, и чуть не захлебывается в этой луже, а Серега держит его, и макает головой в воду с периодичностью в несколько секунд.
Как ни странно, никто из учителей к нам не вышел, и прохожие переходили на другую сторону дороги. Если б кто-то взрослый спросил Серегу, что он творит и зачем, Шуня был бы немедленно спасен. Серега просто не нашелся бы, что ответить, как ему вразумительно объяснить свое поведение. Но ни одна сволочь к нему не приближалась.
Тут из-за наших спин, расталкивая зрителей, выскочила какая-то девчонка. Как я сообразил, в прошлом году она училась в параллельном классе, но в этом году я видел ее впервые. Ни имени, ни фамилии этой девочки я ни знал, мне вообще всегда все школьные дела были глубоко по барабану.
Она растолкала нас и бросилась прямо на Серегу. Вскочила ему на спину, и давай его молотить. Я такого в жизни не видел. Девчонка оказалась маленькая, худенькая, рядом с Серегой ее вообще едва видно было. Но она здорово на него налетела, даже пару раз успела ему вмазать как следует по его чертовой пустой башке, но потом Серега ее отшвырнул. Она упала в лужу, но быстренько вскочила, опять вцепилась в Серегу и стала его оттаскивать от Шуни.
На девчонке была не школьная форма, хоть уроки только что закончились, а джинсы. Вообще она выглядела совсем не как прочие мои одноклассницы. Боевая была и вообще. Возможно, она не показалась мне особенно красивой. И волосы у нее были короткие, и сама она еще была – ребенок почти. Но она мне сразу понравилась.
Серега снова ее с себя сбросил, но девчонка тут же поднялась, и прыгнула ему на спину. Навалилась всем весом так, что Бровкин плюхнулся рядом с Шуней и погрузился в лужу почти с головой.
Девчонка пищала и колотила его, как угорелая. Это было просто классно. Просто огонь. Это выглядело так, как если б какой-то залетный хоббит взялся Барлога мочить, и почти победил.
Ну, девочка эта не победила, конечно, но была к тому близка, честное слово. Зрители стали шуметь и орать, очень счастливые от того, что им довелось посмотреть на такую колоритную драку.
Но тут Серега, пытаясь от девчонки отмахнуться, попал ей рукой прямо по лицу. Скорее всего, он это не специально, просто трудно оказалось и Шуню держать, и от нее уворачиваться, но все рано это погано было. Кто ж так делает, черт. У нее кровь из носа пошла, и тут я совсем уже не выдержал, подскочил к ним и треснул Серегу кроссовкой в бок:
-Охренел ты, что ли? Сейчас милиция приедет.
Серега замялся, он, очевидно, побаивался милиции. Трудно сказать, в чем было дело, но Серега утихомирился. Он отпустил Шуню, замер в луже, стоя на четвереньках, и не проявлял больше никакого желания кого-нибудь бить. Думаю, он решил, будто мне стало известно, что какой-нибудь прохожий или учитель вызвал милицию.
Серга медленно встал и отряхнул совершенно мокрые штаны. Их выжимать надо было бы, а не отряхивать. Шуня, всхлипывая, возился в луже, а я рылся в карманах, стоя рядом с девчонкой. Она прижимала к лицу руки, кровь лилась между пальцами, но девочка не плакала.
Шуня поднялся и поплелся в сторону своего дома, ни на кого не глядя.
Серега был весь совершенно мокрый и в грязи, то есть он не только Шуню всего извозил, но и сам извозился в этой луже, как свинья. Он почему-то постоял немного рядом с лужей, прежде чем уйти. Может, соображал, чего бы ему еще учудить, не знаю. В его глазах вообще никогда не отражалось ни единой мысли. Уникальный человек, честное слово. Видал я сотни собак, у которых глаза были в сто раз умнее, чем у Бровкина.
Я достал из кармана носовой платок и протянул его девчонке. Какая-то моя одноклассница восхищенно ахнула у нас за спиной. Я тут же почувствовал себя полным подонком. Ведь я с минуту стоял и смотрел, как девчонка с Серегой дерется, с этой демонической гориллой, и даже не заступился. Сволочь я, короче говоря, был в тот момент.
-Спасибо, - сказала девочка, вытирая лицо.
-Ты как? – спросил я, смущаясь, краснея и бледнея. Мерзавцем тем еще себя чувствовал.
-Я его убью, - сказала она. – Обязательно убью, вот посмотришь.
-Он сам убьется потому, что дурак, - отмахнулся я. – Ты где живешь?
Даже не знаю, как это я решился. В другой ситуации я едва ли смог бы отважно намекать на то, что хочу незнакомую девочку проводить домой. Но тут такое стечение обстоятельств было, да и не думал я про всякую романтику. У этой девчонки бедной кровь из носа так и лилась, я боялся, как бы она не умерла вообще прямо на месте.
Она кивнула на дом, стоявший на противоположной стороне дороги.
-Я сестра Вадика.
Я обомлел. Поверить не мог, что у Шуни вообще может быть сестра. Я когда таких вот противных созданий вижу, не могу поверить даже, что у них родители могут быть. Подобия Шуни по-моему, происходят на свет от неудачного клонирования или еще каким-то волшебным путем. Я едва не сказал: «Господи!» или еще что в таком духе.
-Ты Антон да? – спросила она. – Кажется, Антон. Я Ира.
-Ага, - пробормотал я. – Антон.
Мне приятно было, что она даже имя мое откуда-то знает. Может, слышала, как меня окликают приятели, и запомнила? Но я в этом году ее первый раз видел, значит, она запомнила меня уже давно. Это было страшно приятно. Всегда приятно, если люди помнят твое имя.
Я пошел рядом с ней через дорогу. Идти там было – всего ничего, но надо ж как-то поддерживать разговор. Особенно если учесть, что мои одноклассницы со всеми своими охами и ахами не расходились, а глядели нам вслед.
-Я тебя не видел в школе на этой неделе, - сказал я.
-В этом году, - хмыкнула Ира, прижимая платок к лицу. – Они меня перевели в один класс с Вадиком.
Я кивнул. Его же на второй год оставили в прошлом году, теперь вышло, что Ира и ее братец оказались в одном классе. Я мог понять ее нежелание ходить в нашу чертову школу да еще в один класс с Шуней. Ей и дома-то должно хватать общения с этим дегенератом.
Машины обдали нас грязью из луж несколько раз. Я морщился и ойкал, а Ире, похоже, было все равно. Дождь по-прежнему шел, хоть и не сильно, но противно. И холодно как-то было, и промозгло. Но все мои мысли занимал Шуня. Что-то особенное, странное и завораживающее во всем этом было, сам не знаю почему. Образ придурочного Шуни обрел в моем сознании какие-то сложные, неожиданные черты. Он перестал быть для меня выкидышем научно-фантастического инкубатора. У него, оказывается, была сестра, родители… Интересно, что он делает дома? Может, у Шуни какое-то хобби имеется, скажем, он марки собирает или наклейки от пивных бутылок? Не может же человек, у которого такая нормальная сестра, оказаться полным идиотом!
-Я пошла, - вдруг сказала Ира, едва мы оказались на другой стороне дороги. – Не надо тебе дальше. Ну, пока.
-Пока… - пробормотал я и поплелся на свою тренировку.
Вся моя юность заархивирована в памяти какими-то клочками. Она похожа на видеоклип. Это из-за того, что у меня все очень четко разделялось: школа, тренировки, свободные вечера. Школа и вечера были у меня, как у всех ребят моего возраста. Но когда я читаю книжки или слушаю чьи-то воспоминания про школьную жизнь, всегда ощущаю разницу между моей юностью и юностью большинства нормальных людей.
Все у меня происходило вот так вот – кусками. Только познакомился с девочкой, и – на тренировку. А там час в зале. Сперва на ковре, потом на батуте. И Кира Юрьевна со своими окриками: «Еще раз! Антон, еще раз!» А потом час в бассейне. Бывало, что и больше.
Мой тренер делал на меня серьезную ставку, так он моим родителям сказал, потому на этих тренировках из меня все соки тянули. Просто я здорово гнулся и ловко прыгал и кувыркался. Вся техника прыжков не должна была представлять для меня особой сложности, но, стоило мне шагнуть на доску, и все терялось. То я оттолкнусь на метровом трамплине только одной ногой, а по правилам нужно двумя. То слишком рано начинаю вращение, то чересчур поздно.
Виктор Петрович говорил, что наш спорт – это красота скорости. За секунду нужно уметь все показать, а я ни черта не чувствовал эту секунду. Все время спешил, и у меня что-то путное получалось через раз. Несмотря на это, вследствие долгой и поистине инквизиторской муштры я смог выиграть городские соревнования и получить первый разряд. Теперь за меня вообще взялись всерьез.
Когда я притащился домой, мокрый, грязный и уставший, никаких мыслей об Ире и многогранном образе Шуни у меня не было.
Я пытался ковыряться в своих уроках, но бросил это дело, только русский кое-как написал и математику. Хотел почитать, что нам там по литературе задали, но оказалось – тоска и муть. Я предпочел читать перед сном Беляева. Очень я его любил, особенно «Голова профессора Доуэля» и «Человек-амфибия» меня увлекали. Обожал я всякие медицинские мерзости, аж души не чаял в них, а в этих книжках упоминались разные двухголовые собаки и прочие жертвы экспериментов.
Они мне потом снились всю ночь, вперемежку с двухголовым Шуней. Причем, одна голова у него была та же, что и наяву, а вторая – чертовски умная. Она придумывала для меня всякие ловушки и западни, а я драпал по каким-то цехам и склепам, постоянно куда-то проваливаясь, и Шуня хохотал из темноты демоническим смехом. Двухголовые собаки и всякие другие монстры тоже были тут как тут, а в центре лабиринта находилась распотрошенная жаба феноменальных размеров. Где-то с пятиэтажный дом, не меньше. Эта жаба на самом деле была – искусственный интеллект или вроде того.
Мне так этот сон понравился, что я даже не мог встать утром. Страшно было до чертей, но я просыпаться не хотел. Я уже добрался до жабы, вырвал из нее какие-то провода, и она отключилась. И тут Шунина умная голова принялась вести со мной всякие философские беседы. Это было страшнее всего. Меня аж подкидывало от умных разглагольствований Вадика. Вот на них-то будильник и зазвонил, пришлось идти в ванную.
Сколько я себя помню, мои родители постоянно работали. Я им ужасно за это признателен, они абсолютно не лезли и теперь не лезут в мою жизнь, поскольку у них просто не хватает на это дело времени.
Чаще всего меня поднимал звонок будильника, и моих родителей в это время уже не было дома. Случалось, что не было только мамы, а папа уже отсыпался после ночной смены, он работал синоптиком в аэропорту. Я тормошил свою сестренку, которая спала в соседней комнате, кормил, и мы шли в школу. Когда у меня не было тренировки, то и забирал ее из школы тоже я. На переменках я иногда к ней бегал или сидел с ней рядом в столовой. Очень я люблю мою младшую сестру, и в детстве я ее тоже любил потому, что она смешная.
-Меня Вовка Шунин обижает, - сказала она в прихожей, когда мы уже выходили. – Дергает меня за косы. Он урод и дурак по-моему.
-Шунин? – удивился я. – Сколько их, этих чертей Шуниных?
-Пять, - спокойно сообщила она. – Один в твоем классе учится. У них пять детей в семье, я тебе говорю. Один маленький совсем, а остальные старше, и все вредные.
В школе выяснилось, что действительно все старшие Шунины вредные, в частности, их мама. Она пришла в школу и устроила скандал, что ее детей там травят. Вот, например, мы с Серегой сообща изводим ее многострадального сына. Классная вызвала нас для беседы по одному, но даже она, с ее куриными мозгами и звонким голосом разобралась, что я и Серега едва ли можем действовать сообща. Родителей моих в школу не вызвали, и это уже хорошо.
У моей классной голос был просто пронзительный. Как сирена какая-то, честное слово. Мои барабанные перепонки всегда здорово страдали от ее педагогических бесед.
Сегодня не только Иры в школе не было, но и самого Шуни.
Мой сосед Валерка, как ни странно, всегда был в курсе всего. Я не знаю, по каким каналам он получал информацию, до сих пор ума не приложу, предполагаю даже нечто экстраснсорное, но он всегда все про всех знал. На переменке он посвятил меня в дела Шуниных.
Оказывается, отец у них был алкоголик, знаменитый на весь район, а мать сидела дома с младшим ребенком, потому у нее хватало времени на то, чтоб в школу бегать и портить там всем кровь. И детей у них, и правда, было пять. Старшая Шунина сестра в шестнадцать лет родила и вышла замуж. Именно в такой последовательности. Она с родителями теперь не жила. Потом был Вадик, Ира, Вовка, обижающий мою сестренку, и еще один двухлетний малыш.
Я всегда завидовал тем, у кого много братьев и сестер, только Ире я отчего-то не завидовал совершенно.
Валерка сообщил, что Ира отказывается ходить в школу, и наша классная таскается к ним домой каждый день. Однажды пьяный Шунин папаша ее чуть не поколотил. Работал он, как оказалось, мясником на рынке. Меня аж передернуло, когда я вообразил, как огромный страшный мясник лупит нашу голосистую классную.
Но каково в таком бедламе Ире?
Я вообще как-то многовато про нее думал в тот день. Не знаю почему, просто все одно к одному сложилось, и этот разговор с классной, и Валеркина информация, и Вовка Шунин, донимающий мою малую.
После уроков я даже поболтался на том месте, где Серега вчера Шуню топил. Лужа почти высохла, было жарко и солнце наконец-то показалось. Я ждал мою сестру и вертелся вокруг места вчерашней схватки, надеясь, что Ира появится там, но она не появилась.
Она, и Шуня, и вся их семья все больше влекли меня. Что-то в них было удивительное, будто они из совсем другой жизни, из какой-то параллельной вселенной.
Я смотрел на подъезд Шуни. Мы все знали, где он живет, поскольку жил он напротив школы над магазином. Мы в этом магазине покупали булочки и мороженое, а Шуня иногда высовывался из окна и швырял в прохожих яйца или полиэтиленовые пакеты с водой. Все-таки его папа мясник много зарабатывал. Меня б родные из дома выгнали, если б я начал швыряться яйцами направо и налево.
Ира так и не вышла из подъезда и всем печально известные Шунины окна оставались закрытыми.
Правда, через несколько дней, в пятницу, Ира и Шуня вдруг пришли на уроки. Если б я забросил школу, а потом решил туда вернуться, начинал бы с понедельника, честное слово. Ну, или уж хоть со среды, но никак не с пятницы.
Но они пришли и сели на свои места. Шуня выдуривался, как всегда, а Ира сидела тихонько, и было видно, что ей ужасно за него стыдно. Ее посадили за одну парту с нашей самой ужасной охальщицей и ахальщицей Кристиной. Я вообще всю жизнь с большим подозрением относился к девушкам, которых зовут Кристинами, Ингами или Анжеликами. Не знаю почему, но меня всегда привлекали имена попроще.
Я эту Кристину просто не терпел. Она любила ко всем приставать, неустанно стреляя глазами, и лезла с разными провокационными вопросами. Больше всего ее интересовало, кто в кого влюбился и все прочее в этом духе. По-моему, она завивала волосы. На уроках она периодически смотрелась в зеркальце, а на переменках вообще прихорашивалась непрестанно, потрясая своими накрученными локонами.
-Ее старшая сестра собирается замуж за итальянца, - сообщил Валерка. – Подозреваю, что она проституткой была, эта ее сестра. Имеются сведения.
Но, по-моему, сам он к Кристине был неравнодушен. К ней вообще один я был равнодушен. Девчонки ей завидовали, мальчики в нее все оказались влюблены, чуть не с первого класса начиная. Только меня она не просто не трогала, а даже немного раздражала по правде говоря. Было в ней что-то гадкое со всеми этими ее локонами и тупыми вопросиками.
Ира изнывала рядом с этой дурой. Если б меня с Кристиной посадили, и я бы школу бросил, честное слово. А уж если б со мной каждую минуту пытались поговорить о том, кто в кого влюбился, я б вообще все бросил и сбежал. Чуть позже, когда у Валерки эта дурь тоже начала проявляться, я думал, повешусь.
Я по-прежнему предпочитал свое собственное общество, и романтические мысли мои вращались вокруг меня самого. Я ни за что не стал бы смотреться в зеркальце на уроках, как Кристина, но дома любил себя поразглядывать. Я уже не считал себя уродом, и мне нравилось все во мне в большей или меньшей степени. Много лет спустя, перебирая свои старые фотографии, я сообразил, на кого был больше всего похож лет с тринадцати и до пятнадцати где-то. На маленького Джона Конора из второго «Терминатора». Очень похож. Я никогда не видел этого актера в более старшем возрасте, но, возможно, я на него похож и теперь, кто его знает. Короче, был я самым обычным, ничем не примечательным, но самому себе вполне нравился.
Несколько недель Ира ходила в школу, но мы с ней совершенно не разговаривали, и убить Серегу она тоже не пыталась. Кристина время от времени садилась на мою парту, прямо передо мной, и спрашивала, есть ли у меня и Валерки девушки. Я смотрел на Иру и посылал Кристину куда подальше. Валерка, как ни удивительно, умудрялся сохранять свое обычное спокойствие, хоть я и видел, что ему, в самом деле, нравится эта дурища.
Мне много раз хотелось подойти к Ире и поболтать, но я не мог придумать – о чем. Единственной общей темой для нас мог стать Шуня, которого Ире вполне хватало в школе и дома, едва ли она была бы счастлива, обсудить со мной душевные прелести своего придурочного брата.
Он, кстати, не унялся даже после стычки с Серегой и того, как мать его на всю школу опозорила. Я бы не вынес, если б мои предки ходили к классной жаловаться, что меня травят, а Шуне было хоть бы что. Он снова выкаблучивался, этот черт безмозглый, на каждой переменке, лез ко мне с разными пакостными подколками и плевал в меня слюнявыми бумажками, когда я отвечал у доски.
Отвечать у доски я и так не любил, поскольку, как правило, нес там прекрасную чушь и совершенно ничего не мог показать ни на картах, ни на всяких учебных пособиях. Бывало, я мог сказать что-то умное, из того, что рассказывал мне папа. Он много чего рассказывал, особенно по истории. Как там на самом деле было, всякие подробности про королей. Но почему-то я вечно стеснялся говорить не то, что в учебнике написано. Однако я весьма смутно представлял себе, что написано там, а что нет, поскольку открывал учебники только от нечего делать, а мне редко бывало нечего делать.
Ира, кстати, не стеснялась вообще отказаться отвечать. Она говорила: «Я к доске не пойду, можете ставить двойку», и протягивала учителю дневник. Это было бы здорово, если б тем все и кончалось. Если б учитель покорно брал дневник, ставил двойку и вызывал кого-то другого, но так только наш математик поступал. Тетки училки почему-то всегда ужасно многословные, и с ними нет никакого сладу. Если отказываешься отвечать, они начинают вести педагогическую беседу, засыпают тебя всякими личными вопросами, и привлекают к твоей персоне внимание всего класса.
А я не любил внимание всего нашего класса. Я наш класс, кроме Иры и Валерки, вообще видал в гробу в полном составе во главе с учителями и классной.
Еще я немного жалел Савельеву, ту, которая была в нашем классе самой толстой. Она и правда была очень толстой и в очках, но от нее никогда ничем не воняло. Она сидела прямо перед нами, и я это точно знал. А от Кристины вечно смердело духами, смешанными с потом. Когда она садилась на наш стол, а поскольку я сидел у прохода, а Валерка у окна, то садилась она прямо передо мной - меня воротило просто. Мне казалось, после нее на столе остаются вонючие пятна. Не исключено, что именно этим было обусловлено мое к ней отвращение. Я всегда был страшно чувствительный к запахам, наверное, из-за бассейна. От меня-то никогда не воняло, и я здорово ощущал все запахи, идущие от других.
От Валерки, кстати, не воняло тоже, хоть он и не отличался аккуратностью в плане одежды. То есть, рубашки свои он не гладил вообще никогда, и они были, как пережеванные, но зато он в жизни не явился бы в школу в грязных носках. На самом деле, он был даже какой-то чистоплотный по-своему. Только это у него было не на показ, а лично для себя.
Кристина любила сидеть на нашей парте, прямо передо мной, и говорить Савельевой всякие гадости. Иногда она обращалась к нам за подтверждением своей правоты:
-Правда, Савельевой нужно меньше есть? Вот, скажи, Антон, ты мог бы в такую, как Савельева, влюбиться? Валера, ты что-нибудь видишь из-за ее жирной спины?
А Валера сидел прямо за Савельевой. Передо мной был пустой стул, из-за таких, как эта дурища Кристина, никто с Савельевой не хотел сидеть.
-Потому, что рядом с ней никому места не хватит, - говорила Кристина и трясла надо мной своими волосами, которые воняли какими-то средствами для укладки. От нее вообще шла целая гамма смрада, клянусь.
Сексуально озабоченные девчонки, как я заметил, вечно воняют каким-то луком, честное слово. Я это точно знаю, мне можно верить. А от тех, которые не озабоченные пахнет молоком или вообще никак не пахнет, только чистой кожей. Потому парни все такие несчастные, многие во всяком случае. Ну, я – точно. Меня с души воротит от этого лукового запаха, но именно смердящие девицы вечно пытались на меня взлезть, а те, которые не воняют, говорили: «Давай будем друзьями».
И эта Кристина постоянно сидела на переменках чуть ли не на мне, воняла, и говорила всякие гадости. Еще она брала все мои вещи, трогала их своими вонючими ручонками. Она пыталась разглядывать мои рисунки в тетрадях, и если там была какая-то девчонка нарисована, она спрашивала:
-Это я? Красиво как. Антон, это я?
-Нет.
-Дурак. Это, наверное, Савельева.
А Савельева постоянно переживала из-за своих оценок. Не то, чтобы она была отличницей, в нашем классе вообще отличников не имелось, но она переживала. Она уроки всегда делала и вообще старалась, только ей не везло.
Дело в том, что на фоне Валерки все в нашем классе знали математику в лучшем случае на три, и то с большой натяжкой. На фоне Лешки и той самой Иры все мы писали сочинения, как дебилы.
Всегда кто-то будет лучше тебя – это закон природы. Обязательно найдется человек, который сделает что-то в сто раз лучше, чем ты.
На физкультуре я вечно валял дурака и выкаблучивался, все завидовали. А наша физручка меня еще и поощряла. Кто-то здорово историю знал, кто-то французский, в нашей школе французский изучался. По каждому предмету лучшим был кто-нибудь другой, и у всех учителей имелись свои любимчики, а Савельева ничьей любимицей не была.
Однажды наша русичка решила вкатить ей двойку практически ни за что. Русичка наша была немного садисткой. Звали ее Раиса Александровна, но мы, конечно, ее звали Крыса Александровна, как без этого. Ей нравилось издеваться над теми учениками, которым было не все равно. То есть меня, Валерку или Иру она почти не трогала. Могла наорать, назвать умственно отсталыми, и все. Когда она видела, что ты красноречиво ложил на нее и на все ее оценки, она сразу отставала. Но если кому-то было на двойку не плевать, она обязательно ее ставила, да еще и издевалась.
И вот, она у Савельевой нашла какую-то ошибку, вызвала ее к доске и дала целый словарный диктант. Потом потребовала, чтобы Савельева громко и отчетливо рассказала на память правило, на которое она ошибку сделала. А Савельева вообще никогда громко не говорила. К тому же то тупое правило было из программы класса второго. Типа «жи» «ши» с буквой «и». Что-то такое. Просто стыдно громко и четко нести такую чушь, я б тоже не смог.
Все стали ржать, подсказывать разную ерунду и гадости всякие говорить с места. А Крыса Александровна никогда никому не мешала во время урока прямо с места оскорбить одноклассника. Ей это нравилось даже, она ведь была садистка, и я абсолютно не преувеличиваю.
Разумеется, когда все стали Савельеву дергать, Кристина старалась особенно. В конце концов, они довели-таки Савельеву до слез. Меня это взбесило, честное слово. Русичка лыбилась, и все равно требовала, что б Савельева громко и четко продекламировала нам правило. А нам не надо было это правило. Нам бы лучше было, что б Крыса Александровна издохла прямо за своим столом и разложилась в ускоренном темпе.
-Ну, так как? – говорила она со своей улыбочкой и показным спокойствием. – Ты не помнишь правило из программы начальной школы?
-Я помню…
-Хорошо. Громко и четко, ну!
А Савельева уже навзрыд плакала. Мне страшно хотелось что-нибудь сказать, перебить Крысу, пускай бы она на меня отвлеклась, я все равно видал ее в гробу, но ничего в голову не приходило. У меня все внутри аж тряслось. Честное слово, нервы сдавали, со мной такого никогда, наверное, и не бывало. Пусто стало в голове – ни одной мысли, только слушаю, как Савельева плачет, и русичка ее донимает, да еще Кристина хихикает.
-Давай дневник, - сказала Крыса Александровна. – Два.
-Не надо.
-Давай дневник!
Но Савельева не послушалась, она так и плакала у доски, и за дневником не шла. А я бросил взгляд на Иру. Я подумал, что, в отличие от Савельевой и меня, она нашлась бы, что сказать. Возможно, послала бы Крысу матом, за ней водилось такое, как и за Шуней, и я их совершенно не осуждал в большинстве случаев. Ира смотрела на русичку с такой ненавистью, с какой она даже на Серегу не смотрела, когда тот Вадика топил. Убить была готова на месте, клянусь. Тут-то у меня внутри все отмерло и завертелось.
Крыса Александровна как раз направилась размеренным шагом к столу Савельевой, чтобы взять ее дневник. Рыдающая Савельева бросилась за Крыой, пытаясь ее обогнать, но им никак было не разминуться в проходе.
А я привстал, перегнулся через парту и дотянулся до дневника Савельевой. Я всерьез планировал забрать его и спрятать. Пускай Крыса Александровна пороется в моей сумке, поворошит мои плавки, мои спортивные трусики и белые носочки для зала. Пускай, здорово будет.
Русичка заорала:
-Что ты делаешь!
И треснула меня по руке своей конечностью, а дневник выхватила.
-Вы не можете учеников бить, - сказал я, подражая ее голосу в минуты спокойствия. – Зачем вы меня по руке ударили? Это же запрещено законом. Вы не знали? Вас из школы за это уволят.
-Кто тебя бил? – ответила она, помахивая дневником, а Савельева смотрела на него и готовилась выхватить, я это сразу понял. Крыса сказала. – Никто тебя не бил, это ты выдумал. Кто-то видел, что его били? – спросила она с издевкой, обращаясь к классу.
Она думала, все струсят. Возможно, многие и струсили бы, и подтвердили ее слова если что, но не все. Скажем, не Ира и не Валерка – это факт.
И тут Савельева выхватила у нее дневник.
Я пришел в восторг и захлопал в ладоши, нагло улыбаясь Крысе Александровне. Класс тоже зашумел. Не думаю, что кто-то еще, кроме меня, был за Савельеву, но ситуация обещала разворачиваться захватывающе и все, конечно, это приветствовали.
Русичка стрельнула на меня глазами, мол, я еще отвечу за то, что с Савельевой сговорился, и отвернулась. Сговориться-то я не мог, но наша русичка всегда была во всем права. Мы у нее постоянно оказывались врунами и слабоумными подонками, так что, если она скажет, что сговорился – значит, сговорился. Я это уже принял как данность.
Она отвернулась и стала отбирать у Савельевой дневник. У нее ничего не выходило. Савельева вертелась с удивительной для ее размеров прытью, так что училка все никак не могла за дневник ухватиться. Тут я увидел, что Ира привстала, и сам я тоже привстал, собираясь дневник у Савельевой перехватить. Это должно было быть страшно весело. Я знал, что нам влетит, и моих предков вызовут в школу, но когда начинает закручиваться что-то по-настоящему веселое, я удержаться не могу.
Валерка схватил меня сзади за ремень и попытался заставить сесть. Я обернулся к нему и погрозил кулаком. Почему он хотел меня остановить, не знаю. Чуял что-то не иначе. Я ж говорю, у него имелось нечто экстрасенсорное, он иногда знал не только все про всех, а даже то, чего еще не было. Например, сестра Кристины на тот момент еще не была проституткой, но потом стала, после того, как ее итальянец бросил.
Я обернулся к Валерке, а потом снова посмотрел на Савельеву и увидел, что русичка схватила ее за волосы. Вцепилась, потащила к себе и дневник у нее выхватила.
Я дернулся, но Валерка крепко меня держал. Он был очень высокий и страшно худой, но не сутулый, как многие парни высокого роста, и довольно сильный. Я не мог вырваться, хоть ты из штанов выскакивай, что меня бы, собственно, не смутило. За годы прыжков в воду я привык быть без штанов при большом скоплении народу. Но быстро из них выскочить не получалось.
Савельева заорала, ей очень больно было, могу себе представить. Русичка дневник вырвала, но не отпускала ее, таскала за волосы самым натуральным образом. В классе все даже притихли как-то, очень уж жутко это выглядело, совсем как тогда, когда Серега Шуню топил. От таких зрелищ, если старший младшего колотит или учитель ученика всегда мороз по коже. Это действительно страшно, не на шутку, если делают больно тому, кто не может защититься.
Я аж застонал, подаваясь вперед, но Валерка был, как якорь. Не отпускал, и все. Замер, как обычно, наподобие чучела, и его рука на моем ремне была – просто железный крюк, я не преувеличиваю
Савельева верещала, а Крыса возила ее голову вверх-вниз и из стороны в сторону.
Тут Ира вскочила с места, и бросилась к ним.
Крыса Александровна мучила Савельеву в нескольких шагах от моей парты, в проходе между средним рядом и окном, а Ира у двери сидела, на второй парте, так что ей пришлось через весь класс пробежать.
-А ну сядь! – завизжала Крыса. Она почуяла, ой, почуяла, что сейчас будет.
А Ира уже оказалась рядом.
Валерка меня держал по-прежнему.
Русичка замерла, глядя на Иру, и забыла даже волосы Савельевой выпустить.
Тут Ира выхватила у нее дневник и со всего маху приложилась им по Крысиной морде. Он был в полиэтиленовой обложке, и так противно шмякнул по жирной накрашенной роже, что у меня аж что-то заскреблось внутри. Звук был наподобие того, что получается, если пенопластом по стеклу повозить – того же рода. Очень противный.
Все стали охать и ахать, особенно девчонки. За моими одноклассницами это водилось. Они все как куры кудахтали, чуть что.
А Ира, сохраняя вполне благодушное выражение лица, размахнулась, и приписала Крысу Александровну еще раз по роже дневником.
Та Савельеву выпустила, а Валерка в тот же миг отпустил меня. Он все чувствовал, это точно. Савельева подняла лицо, и оказалось, что она совсем зареванная, красная, да еще она губу себе прокусила, у нее даже чуть-чуть кровь шла. Я совершенно машинально к ней подскочил, взял ее под локоть. Клянусь, она выглядела, будто вот-вот умрет.
А Ира продолжала тем временем русичку охаживать. Та орала, но зря. Не надо было Иру злить. Крыса Александровна ведь орала не абы что.
-Это тебя папаша алкоголик такому научил? Хамка! Наплодили хамла алкаши.
Конечно, за такое дневником по роже – еще маловато будет. Я б и сам ей отвести пинка, но Савельева на мне просто висела и плакала, и тряслась вся. Я ее за локти держал крепко потому, что боялся, как бы она не упала на пол.
Шуня встал, сунул в рот два пальца и засвистел. Тут-то и понеслось по-настоящему.
Мало кто в жизни видел, как ученица прямо в классе училку колошматит. Это незабываемое зрелище, достойное кисти какого-нибудь чертова живописца, особенно если училке лет под сорок, а ученица совсем маленькая.
Многие повскакивали, что б лучше видно было. А я все хотел провести Савельеву к умывальнику, у нас был умывальник прямо в коридоре возле кабинета. Возле кабинета химии тоже такой был, ну, руки там помыть после всяких опытов. Но мы с Савельевой никак не могли обойти Иру и Крысу Александровну. Ира ее продолжала дневником молотить, а Шуня заливисто свистел.
Дверь открылась, и на пороге возникла наша классная собственной персоной. Кто-то, наверное, пожаловался, что у нас в классе свист, и она пришла порядок наводить. Скорее всего, боялась, как всегда, за свои учебные пособия, которых, и правда, все меньше делалось с каждым инцидентом.
Она увидел, как я Савельеву чуть ли не обнимаю, и как Ира лупасит русичку дневником, а та орет и руками прикрывается.
-Немедленно прекратите! – запищала она. – Остановитесь сейчас же!
Было видно, что Галина Романовна перепугалась страшно, аж побелела вся. Возможно, ей такого видеть еще не приходилось.
-Немедленно сесть на место! – она когда пищала, все ее слушались. У нашей классной был командирский голос, просто специфического тембра.
-Она оскорбляла мою сестру! – заорал Шуня, который только-только перестал свистеть. – Она избивала Савельеву! Эта Крыса всю мою семью оскорбляла, моих родителей, и даже этому прыгуну чертову по руке ударила!
Шуня за словом в карман не лез, этого у него не отнимешь. И он почти всегда успевал сообразить, что бы такое сказать, в самую подходящую минуту. Тот случай с плавками был, как я помню, единственным исключением, потому-то Шуня и возненавидел меня так, что даже плевался на переменках. Я тогда, возможно, первый и последний раз в жизни, опередил ход его мысли. На всякие пакости у него голова работала – дай Бог каждому. Это по части учебы он был полным олигофреном, но когда дело доходило до необходимости что-то отмочить в нужную минуту, Шуне равных не находилось.
Кстати, позднее я сообразил, что Шуня и свистеть стал специально. Боялся, что Ира замочит вообще русичку, а сам бы он со своей сестрой не справился, хоть и был старше. Он боялся, что Иру в тюрьму посадят, если она разойдется. Да и русичку хотел выставить во всей красе, что ему, кстати, удалось.
Она вся была на нервах, в ужасном бешенстве, и продолжала поливать Иру ругательствам, называть ее сестру проституткой, маму – свиноматкой, а ее – отпетой преступницей. То есть, у Галины Романовны не могло возникнуть никаких сомнений в том, что Шуня глаголет святую истину.
Все вдруг сели, затихли и сделали вид, что осуждают все происходящее и всех, кто имел к этому отношение. Только Валерка сидел, как сфинкс, а я все еще поддерживал Савельеву за руки.
-Сядь сейчас же! – приказала наша классная Ире, и та послушалась.
Когда проход освободился, я обошел Крысу Александовну, всю малиновую и растрепанную, и Савельеву мимо нее протащил.
-А ну, сядьте! – пискнула классная, но я сказал:
-Мы к умывальнику.
И мы вышли в коридор, не обращая на нее вообще никакого внимания.
Савельева умывалась, а я стоял рядом но не смотрел. Она мыла лицо холодной водой, всхлипывала и сморкалась, и мне очень-очень жалко ее было. Я вообще отошел, чтоб она не смущалась, и сел на подоконник.
Слышно было, как Шуня в красках и почти что по ролям живописует, как Крыса Александровна, а он именно так ее тогда и называл, избивала Савельеву, меня и Иру. Галина Романовна пыталась его перебивать, а русичка что-то ревела в своем репертуаре, но не родился еще тот человек, который перебьет Шуню, если ему есть что сказать.
Через минуту Крыса Александровна вылетела из кабинета и помчалась в сторону учительской. А в нашей школе учительская была проходной комнатой перед кабинетом директора. Там секретарша сидела, прямо в учительской. Там же стояли шкафы с классными журналами, диваны и столики для кофе – все вместе. А в глубине находилась дверь с табличкой «Директор». В нем сидела Светлана Ивановна – наша директриса. Так что трудно сказать, то ли она в учительскую пошла, то ли за Светланой Ивановной.
Мы с Савельевой вернулись, как ни в чем не бывало, заняли свои места, и присоединились к прослушиванию педагогической беседы.
Галина Романовна сразу стала меня спрашивать, неужели меня Раиса Александровна в самом деле ударила, или я вру.
-Моему отцу скажите, что я вру, - огрызнулся я. Я обычно не вру, известны лишь единичные случаи, когда я привирал шутки ради, как этим летом, когда мы нажрались виски. Мой отец страшно гордится, что меня честным воспитал, и Галина Романовна это знала, после истории с порохом.
-Но, может, ты преувеличиваешь? – спросила она противно-вкрадчивым голоском.
-Ну, я ж не говорю, что она меня убила!
-Может, она не так уж сильно тебя ударила? – настаивала Галина Романовна. Тогда я не предполагал, зачем ей это нужно.
-Не сильно… - тут Валерка пихнул меня в бок, он снова что-то чуял. Я сразу пояснил. - На тренировках мне бывает больнее. А это что, оправдание? Можно учеников бить, если им бывало больнее?
-Ну, вот видишь, значит не сильно.
Тут вечно молчаливый Валерка сказал:
-Сильно. Я видел. Так сильно, что Антон даже выронил дневник.
-Это экспертиза установить может, сильно или не сильно! – запищала она вдруг.
-Да у меня столько синяков, - проворчал я, - что, после этой экспертизы можно будет нашу русичку вообще казнить.
Все стали хихикать. У меня, в самом деле, часто бывали синяки, заработанные во время занятий гимнастикой или прыжков в батутном зале. Если неудачно упасть, можно здорово себе что-нибудь об батут отбить, это только кажется, что он мягкий.
Очень скоро стало ясно, зачем нашей классной понадобилось так настойчиво убеждать меня и всех остальных, что Ира преступница, а Крыса Александровна несчастная жертва.
-Они хотят все это замять, - шепнул мне Валерка, когда классная ушла. Она вела с нами беседы и весь остаток урока, и всю перемену и даже часть следующего урока. Когда она удалилась, мы остались предоставленными сами себе.
Заглянула секретарша и сказала, что Шунину директор вызывает. Ира ушла, всем своим видом показывая глубокое безразличие ко всему на свете. Учитывая то, что она первые две недели вообще пропускала школу, это безразличие явно было не наигранное.
-Замять, - уточнил Валерка, - но так, чтоб Ирке все равно влетело, а Крысе ничего не было. Если тебя кто спросит, настаивай, что она тебя сильно ударила.
-Ага, - кивнул я.
Мы сидели в классе, а географица так и не приходила. У нас как раз должна была идти география. Ну и ладно. Так лучше. Все были на взводе, даже сидели довольно тихо.
Чаще всего о разных важных вещах я узнаю задним числом и чуть ли ни через сто лет после того, как все случилось. Намного позже я узнал, что русичка, распсихованная до неприличия, вызвала из учительской милицию. Иру вызывали не просто к директору, а для беседы с инспектором по каким-то чертовым делам несовершеннолетних.
Наверное, Крысе Александровне лучше было бы милицию не вызывать, а то как-то очень все после этого закрутилось, причем, вокруг нее. Если б это дело разбирали на каком-нибудь школьном совете, Крысе ничего бы, скорее всего, и не было, а милиция ведь должна опрашивать всех свидетелей и выяснять всю подноготную. Такая у них работа.
Несколько следующих дней все сидели на уроках, как прибитые. Я не говорил ни с Ирой, ни с Шуней, как обычно, хоть мне хотелось Ире сказать, что она молодец и вообще. Просто я подойти к ней не решался. Она сидела довольно поникшая, но не от того, что натворила. Это я сообразил, едва увидел ее мамашу, бредущую в школу. Просто Ире было в очередной раз стыдно за материнские скандалы.
Зато мы чуть ли не подружились с Савельевой, я и Валерка. Она стала оборачиваться к нам на переменках, и мы болтали.
Первым, что она сказала нам на следующий же день, было:
-Мне так вчера влетело дома.
Я даже удивился, что она с нами заговорила. Она до того ни с кем в классе вообще не общалась, а тут сама к нам повернулась. Но Валерка нашелся первым:
-Да ну, Кать, забей.
Савельеву звали Катя.
Никогда до того момента к ней никто в классе по имени не обращался, даже учителя.
Валерка все-таки всегда очень был умным и, что называется, проницательным.
-Мне знаешь как за оценки всегда перепадает, а тут – такое! – она округлила глаза. – Когда Галинка наша мне домой звонила, она же все представила по-своему.
-Ты ж не виновата ни в чем! – изумился я. – Нельзя ж тебя наказывать за то, что тебя бьют!
Ей показалось, что я сказал нечто смешное. Мы похихикали вместе и с той пор болтали все время. Кристина вообще исходила желчью от этого, но мне было наложить на нее, а Валерке даже нравилось, что она вроде как ревнует.
Прошло пару дней, и меня вызвали к директору, причем, вместе с моим отцом.
Это было уже что-то новенькое. Дома я не любил про школу рассказывать, вот и про драку с Крысой не рассказал. Кода однажды вечером классная позвонила моему отцу и потребовала, что б он был во что бы то ни стало, пускай хоть за свой счет день берет – это его насторожило. Мне пришлось все рассказать, но мои родители, они не то, что у Савельевой. Они сразу разобрались, что к чему, и поняли все правильно.
Наша директриса страшно любила всякую показуху. На этот раз она решила устроить показное судилище. Собрала виновных вместе с родителями, весь родительский комитет, невинную жертву Крысу и инспектора по делам несовершеннолетних.
Причем, меня, Савельеву, Шуню и Иру посадили на стульчики посреди учительской – прямо как будто на скамью подсудимых. Члены родительского комитета, классная и кое-какие учителя сидели вокруг, и мы находились под перекрестным огнем их чертовых взглядов. Причем, меня это совершенно не смущало, я привык к тому, что на меня пялится толпа человек, а я при этом почти что в голом виде. Потому членами родительского комитета меня было очень сложно смутить, а вот моему отцу это очень не понравилось. Тем более, что его заставили сесть за моей спиной, чтоб мы не переглядывались.
Я сидел расслабленно, но собранно. Так нас Виктор Петрович учил, тренер. Он говорил, что в спорте, особенно таком эстетичном, как наш, мелочей нет. Скажем, если ты становишься олимпийским чемпионом, тебя в любой момент журналисты могут сфотографировать, из-за этого надо быть на высоте постоянно. Скажем, сидеть правильно и следить за собой все время.
В этом плане мне очень повезло. Я был привычный и к вниманию, и к скоплению людей, кроме того, более или менее умел держаться. Савельева, которая рядом со мной сидела, совсем раскисла. Она плакала, вся как-то ежилась и не знала, куда девать руки. Все время она елозила, то так сядет, то эдак, и никак не найдет нормального положения.
Шуня сидел, развалившись и расставив ноги, а поскольку он оказался между Катей и своей сестрой, то им невольно приходилось сжиматься и сидеть на краешках стульев, до того он расплылся в истоме, это черт похабный.
Ира, как я заметил, тоже не находила себе места. Она то хваталась за сиденье стула, то сжимала руки на коленях. Вообще, в школьной форме она совсем не так отважно выглядела, как в джинсах, кода с Серегой дралась. В платье и черном передничке она становилась маленькая совсем, и несчастная какая-то. И ножки у нее были тоненькие, и платье как-то неказисто на ней сидело, как с чужого плеча. Может, она его за старшей сестрой донашивала, я не знаю. Но Ире не очень шла школьная форма, это точно.
Я краем глаза следил за своими, а директриса то входила, то выходила, и судилище все не начиналось. Может, так было задумано? Не исключено, что это у нее такие приемы воздействия были на манер Макаренко.
Но родители болтали себе, все, кроме моего папы и матерей Иры и Кати. Я прислушивался. Какая-то расфуфыренная тетка, сидевшая от меня на расстоянии вытянутой руки, сказала своему соседу:
-Ты посмотри, просто ангелочек. Такой стройненький, и личико чистое. Милый мальчик, а хулиган.
-Они все такие, - ответил мужик. – А мошенники, так те самые обаятельные, об этом везде пишут. Мошенники всякие вымогатели, они так выглядят, чтоб ни у кого подозрения не вызывать.
Тут меня будто громом поразило. Похоже, эта женщина говорила обо мне. Не о Шуне же! Я даже заулыбался, отвернувшись, ничего с собой поделать не мог. Но Катя подумала, что это я ей улыбаюсь и вдруг сжала мою руку. А я вырываться не стал, мне даже хотелось оказать ей, что называется, моральную поддержку.
Директриса представила нам дяденьку инспектора. Не нам, конечно, а родительскому комитету. После этого все взрослые стали трепаться о подростковой преступности и о том, сколько в нашей школе народу стоит на учете в милиции.
Катя и Ира все извелись, поскольку разглагольствования эти продолжались года два. Шуня зевал во весь рот, да еще и громко к тому же. Инспектор, совсем молодой и по виду беззлобный дядечка, рассказал, как один из учеников несколько магнитол украл, причем, все – из одной и той же машины. Облюбовал он эту машину, и все время именно из нее крал эти поганые магнитолы. Аж четыре штуки стащил, а больше он ничего нигде не крал. Вот такой вот преступный казус. Всем, кроме нас четверых, это история казалась ужасно занимательной.
Тетя, которая назвала меня «ангелочком» теперь глаз не сводила с моей персоны. Во взгляде ее явно читался вопрос – за каким бесом мне понадобилось четыре магнитолы? Она была совершенно уверена, что речь обо мне, эта уверенность у нее прямо на лбу светилась.
Я все ждал, когда мне надо будет давать показания. Я всю ночь не спал, все планировал, что сказать. Как именно живописать зверства нашей русички, чтоб всех проняло. Я, конечно, понимал, что у Шуни по любому лучше получится, но тоже не хотел ударить в грязь лицом.
Я, кстати, все никак понять не мог, зачем здесь Савельева и ее мать. Вообще-то Катя вроде как пострадавшая, так какого черта она с подсудимыми сидит? Себя я тоже считал виноватым, поскольку не подчинился, когда Галина Романовна приказала мне сесть. Она моему папе по телефону это сорок раз повторила. Сказала, что «мальчик неуправляем». Что значит «неуправляем»? Я что, типа зомби должен быть, что ли? Я, кстати, в классе всегда сидел тише воды ниже травы. И на тренировках я уставал, и к доске меня никогда не тянуло, потому я совершенно не выдрючивался. А по ней выходило, что я прямо черт из табакерки какой-то.
Потом директриса принялась рассказывать, скольких детей наша школа наставила на путь истинный, и это звучало так, будто она директор зверинца, где всяких хищных животных перековывают в людей. Одно меня заинтересовало, когда она стала рассказывать, сколько у нас народу кого-нибудь изнасиловали. Обалдеть. Я аж рот открыл, складывалось впечатление, что у нас прямо кузница кадров какая-то по этому делу, один я так и не поцеловался даже еще ни с кем.
Не подрался ни с кем, не поцеловался ни с кем, никого не изнасиловал хоть чуть-чуть. Какого черта меня вообще держат в такой веселой школе? Я этого не достоин.
Тут я решил, что когда буду давать показания, надо шутку какую-нибудь ввернуть, если получится. Если подходящая шутка придет мне в голову.
-Как улыбается, - прошептала тетечка, назвавшая меня сто часов назад «ангелочком». – Подумать только. И подбородочек такой милый, и бровки тоненькие. Чудный малыш, зачем он это все?...
Ее супруг только хмыкнул в ответ.
Я вдруг подумал, уж не решила ли она, что это я кого-то изнасиловал? Надо будет, когда меня привлекут к ответу, описать подробно всю глубину содеянного мною, чтоб никто мне лишних подвигов не приписывал.
-С Шуниными у нас постоянная проблема, - сказала директриса. Я насторожился, похоже, она подходила к главному.
Ира заерзала, а Шуня еще раз зевнул и сказал:
-Ага.

URL
Комментарии
2008-04-12 в 23:35 

а когда будет дальше?..

2008-04-12 в 23:51 

Цадкиэль
Цифровая душа
Скоро. я уже взялся, значит, донабираю!

Увы, эта часть у меня была написана в каком-то очень схематичном виде в моей тетрадке. Первая пошла практически без правок, третья тоже, как я погляжу - ничего, а эта занимает страниц десять (моим почерком, правда). То есть она, как треть первой, а по сюжету чуть ли не больше.

Это ж я для себя писал, потому в тексте отсутствовали, скажем, какие-либо описания Валерки, Иры и прочих персонажей, кроме нашей толстушки и Кристины.
А Валера - это такой колорит! Его надо было описать! Он вообще там главный герой, я до сих пор его вспоминаю и млею!

Да еще некоторые моменты описаны в духе "я пришел, я увидел, я ушел".
То есть, тут работы много оказалось.

Но продолжение все равно скоро будет!

URL
2008-04-12 в 23:59 

меня интересует, чем эта инквизиция школьная вся закончилась. прям как в своё детство заглянула. но такой наглости у нас учителя себе не позволяли.

2008-04-13 в 00:08 

Цадкиэль
Цифровая душа
У нас такая была одна - эта русичка.
Потом станет ясно, в чем дело, но я забегу вперед.

Я только один раз видел, как она Катю за волосы таскала, потом стало известно, что за ней вообще водилось такое. Кому-то в другом классе она подзатыльники давала, кого-то еще таскала за волосы, но ей никогда ничего не было.
Она просто умела всех убедить, что школьники подонки и они врут. И ей все время все верили.

В продолжении, которое я выложу, про это как раз будет. Все решат, что наши показания сильно преувеличены, а Иру поставят в милицию на учет. Вот так оно и было.
Мы с трудом выжили эту Крысу из своего класса, но это было уже потом. Ее никто не увольнял, никаких вообще проблем у нее так и не возникло.

URL
2008-04-13 в 00:13 

Все решат, что наши показания сильно преувеличены, а Иру поставят в милицию на учет. Вот так оно и было.
не хочу читать дальше :weep3:

2008-04-13 в 00:21 

Цадкиэль
Цифровая душа
Но ее ж в тюрьму не посадят, Иру в смысле.
Мы поприсутствуем на судилище, и это получится почти смешно. Потом все, кто хотел Ире добра ее будут чуть не за ручку в школу водить, что б у нее не было проблем.

Кстати, Ира - единственный человек из моего класса, с кем я до сих пор дружу.

Ира вообще великий человечище.

Именно с ней у нас была та история про бабку "Огонь на вас, прасцытутки", но это уже позже было, года через полтора-два.
И еще куча всякого смешного с ней была потому, что Ира - панкуша. Девочка-панк!
Ей на учет в милицию было - нормально. Она с пеленок ложила на все эти жизненные невзгоды.

URL
2008-04-13 в 23:18 

То ли от постоянной стирки, то ли от того, что она очень худая была, я даже не
фраза оборвана.

2008-04-13 в 23:26 

Цадкиэль
Цифровая душа
О! Да текст не загрузился полностью. Спасибо. Я сейчас это все исправлю.

URL
   

АНГЕЛ ДАННЫХ

главная