22:40 

Как я чуть не поцеловался во второй раз Часть 2

Цадкиэль
Цифровая душа
Часть 1 тоже увеличена!
Вот теперь тут точно продолжение. Прямо с того места, с которого там все прерывается.

-Молчи, олух царя небесного! – зашипела из-за наших спин его мать.
Мне ее было ужасно жалко, эту Шунинскую мать, особенно когда я ее вблизи увидел. Какая-то невозможно усталая она была, и одета ужасно безвкусно. Так бывает, когда человек купит очень дорогие вещи, но он к ним не привык, потому не знает, как их носить. По старшей Шуниной невозможно было сказать, ни сколько ей лет, ни красивая ли она. Просто какая-то сплошная усталость. Только руки у нее были жутко старые и сморщенные, это я сразу заметил. То ли от постоянной стирки, то ли от того, что она очень худая была, я даже не знаю, но мне на эти руки страшно было смотреть. А Катина мать оказалась очень толстая, как и Катя. Но лицо у нее было строгое и какое-то озлобленное, это я разглядел мельком, когда садился.
-Вадим Шунин у нас на второй год остался. Вот он, - и она указала на Шуню.
-Вот я, - подтвердил тот.
-Он из-за успеваемости остался на второй год, - пояснила Галина Романовна. – На учете в милиции он пока не стоит, хоть и поведение его в классе оставляет желать лучшего.
Теперь все смотрели на Вадика, а тетя, которая была так ко мне добра, морщила носик. Вадик ей не очень нравился, судя по всему.
-Ему практически ни по одному предмету невозможно поставить положительную оценку, - пояснила Галина Романовна. – Ни по одному, даже удивительно!
-У них дома все условия, - запричитала Шунина мать. – Все у них есть, господи, помилуй…
Тут я внезапно понял, почему Шуня так взбесился от того, что я сказал: «Должен же хоть кто-то о тебе позаботиться». Его мать, по всей вероятности, часто упрекали, что она как-то не так о своих детях заботится. Училкам же всегда до всего есть дело, и они лучше всех знают, кому и как следует воспитывать своих детей. Мне не стало жалко Шуню, и никакую свою вину я не осознал, врать не буду, но сообразил, за что именно я чуть не схлопотал мыльницей по башке. Плевался он в меня потом, ясное дело, тоже именно за это.
-Значит, не все, раз теперь вашу дочь на учет в милицию ставят, - отрезала директриса.
-Но как же? Как так? – бормотала Шунина, и мне аж тошно делалось от этого.
Но я старался не раскисать потому, что надо было как следует показания дать. Так, чтоб Крысе Александровне хороший клизматрон устроили и выкинули ее из школы к чертям.
Однако Светлана Ивановна опять перешла к своему педагогическому методу по типу Макаренко или еще кого. Стала пространно трепаться о том, как родительский комитет должен ходить по квартирам и смотреть, кто чем живет. У всех ли дети под должным присмотром и все такое. Родители от этого обсуждения так оживились, что чуть не потирали ручки. Обычно в родительском комитете бывают самые общительные граждане, по-моему, они радовались законному предлогу ходить друг к другу в гости и бухать.
Директриса стала втирать, какой в других школах опыт работы родительских комитетов. У нас тоже, оказывается, был очень положительный опыт. Она так о нем воодушевленно рассказывала, что все даже забыли, кто сколько народу в нашей школе изнасиловал. Просто райский уголок, честное слово. И на природу мы выезжаем, и спортом занимаемся все как один. Чуть ли не уроки сообща делаем под руководством родительского комитета.
-Мы не можем человека совсем из школы отчислить, - торжественно подытожила директриса. – Приходится таких, как Шунины тащить из класса в класс…
-Да имел я вас в рот, - так же торжественно сообщил Шунин, подражая ее приподнятому тону.
-Но не маловажное место в этом занимает внеклассная работа… - продолжала она свою речь, делая вид, что ничего не слышала, но остальные-то слышали, и были под впечатлением.
Галина Романовна вся покраснела, будто это у нее вырвался случайно эдакий фразеологизм, а не у Шуни, от которого по определению никто ничего хорошего и не ждал.
Я сам уже начинал ерзать. Звонок за дверью за это время пару раз звенел, бог знает сколько прошло времени, а показания мои до сих пор никто не спрашивал. У меня было чувство, что я в историческую окаменелость превращусь прежде, чем ко мне кто-нибудь обратиться.
-Случаи вопиющего нарушения дисциплины со стороны Шуниных имеют место регулярно, - продолжала директриса, хотя все уже устали, даже инспектор и родительский комитет в полном составе. – Ирина Шунина даже набросилась на учительницу русского языка и нанесла ей побои!
Все заохали, а тетечка, которая так меня облюбовала столетия три назад, даже прикрыла рот рукой.
-Да-да! – театрально повысила глосс директриса.
И тут Шуню дернул какой-то черт:
-Да-да! – откровенно передразнил ее Вадик. – Только за что? За то, что эта учительница ее оскорбляла, и всю нашу семью оскорбляла, а Савельеву таскала за волосы перед всем классом и Антона она ударила по руке – все видели!
Я вспомнил, как Валерка меня учил, что б я ни дай бог не позволил замять это дело, потому сразу же подтвердил:
-Это правда. Все так и было, я готов показания дать и подписаться где надо, - и я уставился на инспектора почти что с мольбой.
Все стали переглядываться. Совершенно никого моя искренность не обрадовала. Крыса и Светлана Ивановна тоже покраснели, а моя любимая тетечка так на меня посмотрела, будто я кого-то изнасиловал только что, прямо на ее глазах.
-Ничего подобного, - сказала директриса. – Никто этого не видел…
-Но мой сын-то видел, - спокойно сказал мой отец откуда-то у меня из-за спины.
-Он постоянно врет, - ни моргнув глазом сообщила Крыса Александровна. – Ваш сын, он врет вообще все время. Это патология какая-то, честное слово. Не выполняет домашние задания и говорит, что у него то бабушка заболела, то света дома не было. Вот скажите, он живет с бабушкой?
-Мой сын никогда не врет, - спокойно ответил мой папа.
-Нет, вы скажите, он живет с бабушкой? – повторила она обличительным тоном, прямо как в кино каком-то дурацком.
Отца моего вывести из себя едва ли возможно, он у меня типа Валерки, наверно потому я и сдружися так с Валеркой, но перегибать палку все равно не стоит, уж я то это знал. Зря Крыса эту волынку завела, очень зря. Папа совершенно спокойно ответил ей в тон:
-Нет, вы скажите, вы таскали девочку за волосы? Вы оскорбляли Ирину Шунину и ее семью? Вы обговариваете моего сына прямо сейчас?
Тетечка, которая называла меня «ангелочком» уставилась на папу, как на архангела, честное слово. Инспектор широко улыбнулся, совершенно не пытаясь скрыть, что его это все ужасно забавляет. Все родители, во всяком случае те, которых я мог видеть, явно были за моего папу. Скорее всего, не потому что верили ему и мне, просто их до того заморила директриса своей показной казенщиной, а тут вдруг такая кутерьма пошла! Это всем понравилось. Другие родители стали переговариваться, оживленно друг другу кивать, и какие-то тетки даже выразили сочувствие матери пострадавшей Савельевой.
Я все еще держал Катькину руку, и теперь сжал ее чуть крепче.
-Мы сейчас не это обсуждаем, - тут же нашлась директриса.
-Кто мы? Я именно это обсуждаю, - все так же спокойно ответил мой отец. – Некая дама оскорбляет меня, намекая на то, что я плохо воспитываю моего ребенка.
-Никто на это не намекал, - пискнула Галина Романовна.
-Но она только что при всех сказала, что он врет.
-У Раисы Александровны большой опыт педагогической работы. И если она так говорит, то сами делайте выводы о вашем сыне, - многозначительно сообщила директриса.
Вот я бы в жизни не нашелся, что сказать. Я уже даже краснеть начал. А мой папа невозмутимо сообщил:
-Но мы без труда можем получить данные прямо от другого человека с большим педагогическим опытом. Тренер юношеской сборной вас устоит? – и тут мой папа вздохнул почти театрально. – Эх, вы же не забывайте с кем имеете дело. Я не о себе, я это на счет Антона. Он перспективный спортсмен и всегда на виду. На его счет я бы вам врать очень и очень не советовал.
-А почему он, простите, здесь? – прямо спросила ангельская тетечка. – Если он ни в чем не виноват, почему его сюда привели?
-А он заступался за Катю, которую наша уважаемая Раиса Александровна за волосы таскала перед всем классом. А теперь он не хочет оставлять это безнаказанным, - ответил мой отец. – Теперь и я уже не хочу. А вы?
Я все-таки покраснел и ужасно смутился, поскольку я ни фига за Катю не заступался. Я и за Иру даже не заступался, когда она с Серегой дралась.
-Нет, это возмутительно, - сказала тетечка. – Надо с этим разобраться. Родительский комитет…
И пошло-поехало. Я уже всю попу отсидел, а тут взрослые принялись наперебой обсуждать, кому больше верить, и все прочее.
Во всей этой ситуации мне больше всех понравился инспектор по делам несовершеннолетних. Он сидел, широко улыбался, а когда директриса метнула в его сторону возмущенный взгляд, мол, почему это он не вмешается, инспектор ей подмигнул. Но не как заговорщик. Так подмигивает человек, который другого за каким-то неприличным делом засек. Он прямо так взял и бесстыдно подмигнул ей при всех, типа: «Ага! Я это видел!» В данном случае, слышал.
Я все еще наивно полагал, что у меня вот-вот начнут брать показания, а потом я должен буду подписать какие-нибудь бумаги. Я даже несколько раз подносил руку к груди и трогал внутренний карман, где у меня лежали карандаши и ручки.
Ни черта меня никто и не думал ни о чем спрашивать. Если бы Шуня не высказался, меня так и не спросили бы ни о чем, я уверен. Потом, уже дома, папа объяснил, что нас туда притащили для устрашения. Мол, если мы станем много трепаться, придется вот перед таким скопищем важного народу потом выступать. Обычно люди боятся, что им придется предстать перед целой толпой правдолюбцев, но я этого как раз не боялся. После того, как красивая модная тетечка назвала меня «ангелочком», я даже хотел еще как-нибудь покрасоваться перед ней. И перед всеми другими тоже.
Я абсолютно не боялся нашего родительского комитета, поскольку ни в чем серьезном виноват не был. То, что я не послушался Галину Романовну, мой папа представил, как попытку по-рыцарски заступиться за девочку, и я немедленно стал именно так и думать. Я напоминал себе, что Валерка меня держал сзади за штаны, а то я бы точно тут же заступился.
Тем временем родители стали наперебой припоминать учителям всякие их грешки:
-Вот, у моей Люды тетрадь уже заканчивается, а ни одна работа в ней не проверена!
-И Игорю явно занижают оценки по литературе. Я дома у него проверял уроки – он все знает! И не только по литературе. Тут надо разобраться – он же все знает!
Игорь этот был трепло то еще, почти как Шуня. То есть, он всегда начинал молоть что-то без малейшей заминки, но обычно это была полная ахинея.
-И все эти записи на счет поведения, - сказал кто-то за моей спиной, явно отец какого-нибудь отъявленного хулигана, - они теперь подвергается большому сомнению.
Директриса вдруг опомнилась, сообразила, что четверым подсудимым все это слышать совершенно не обязательно.
-Ребята, идите на урок, - сказала она почти нежно. Здорово струхнула после того, как инспектор ей подмигнул.
-Не-а, - отозвался Шуня, хоть мы уже встали. – Ни фига, мне тут интереснее.
Но Ира дернула его за руку и заставила подняться, поскольку их мать опять начала причитать и называть его олухом царя небесного.
Мы вышли. На прощание я перемигнулся с моим отцом и чуть-чуть улыбнулся красивой тетечке, которая назвала меня «ангелочком». Я уже просто влюбился в нее, честное слово. Так приятно мне было услышать все, что она сказала, я просто души уже в этой тетечке не чаял.
В коридоре, едва дверь за нами закрылась, Ира сказала:
-На черта нам идти на этот урок? Половина урока уже прошла вообще, что нам там делать?
-Давайте в курилку пойдем, - предложил я. – Дождя ж нет
Курилкой назывался развесистый облезлый куст за школой, в противоположной стороне от магазина, над которым Ира жила. Все под этим кустом курили, а кое-кто там даже всяким развратом занимался. Ну, те, кому было с кем.
-Я не курю, - сообщила Катя. Она в общем нормальная девчонка была, но иногда такая прямо вся чопорная, как десять тысяч чертей.
-Я тоже, - ответил я.
-Я курю, но если вы против, то я не буду, - сказала Ира. – Не вообще, а сейчас не буду. Не стану на вас курить, если вы так провонять боитесь, хоть это полезно даже на самом деле – моль шмотки не съест, если их обкурить.
-А я буду, - сказал Шуня и вдруг подкрался ко мне сзади и отвесил мне пинка коленом. – Ангелочек!
Конечно, он тут же отбежал в сторону и стал кривляться. Но я не погнался за ним. Я замер, подняв указательный палец и всем своим видом давая понять, что мне какая-то гениальная идея пришла.
Не гениальная на самом-то деле, а ужасная совершенно. Я сообразил, что та самая тетечка, на которой я уже жениться был готов, наверное, мамаша Кристины! Кого ж еще? Она такая красивая была. В элегантном пальто, да еще с этой страшно модной прической, которая называлась «Волчица». Может, она на самом деле как-то иначе называлась, но мы ее тогда называли именно так.
Боже, я души не чаю в матери этой дурынды! И почему у таких тупорылых людей всегда такие умные и красивые матери?
-Нет, - вдруг сказала Ира, я даже вздрогнул и опустил палец:
-А?
-Нет, даже если тебе пришла в голову какая-то мысль, мы назад не пойдем.
-Нас же выставили, - напомнила Катя.
Там, за дверью учительской, слышались голоса, выкрики и стук карандаша по столу. Обычно наша Галина Романовна нас так успокаивала – карандашом по столу стучала. Похоже, она решила, что этот метод и к нашим родителям тоже применим.
-Пошли, - сказала Ира.
И мы поплелись за ней к лестнице. Через секунду дверь резко распахнулась. Наша классная мечтала застукать нас, подслушивающими под дверью, чтоб, значит, авторитет наш подорвать, особенно мой. Но мы уже далеко отошли.
Я все думал, как это несправедливо, что у Кристины такая хорошая мама, и как только эта чудная женщина могла воспитать подобное чучело?
Шуня еще несколько раз подскакивал ко мне, называл «ангелочком», а один раз даже шлепнул меня по попе. Это ни о чем безнравственном не свидетельствовало, просто у нас в классе вообще принято было имитировать в отношении друг друга всякие воспитательные методы: таскать товарищей за уши, подзатыльники давать или шлепать по заднице. Это дело практиковали все мальчишки и девчонки, и даже я.
-Уймись, - проворчала Ира. – Достал уже, дебил. Ты зачем матерился в учительской?
-Но я их правда всех в рот имел, я просто честный мальчик, как наш Антоша!
-Я тебе сейчас наваляю, - предупредил я, - паскудник.
-Ты меня сначала поймай! – и Шуня стал выделываться, изгаляясь всячески прямо на лестнице.
-Совсем обезумел. Конечно, я тебя поймаю! Ты что, сомневаешься?
-Не ругайтесь, - сказала Катя. – А то сейчас выйдет какая-нибудь училка, и загонит нас на урок.
Мы поспешили смыться из здания школы и забились под облезлый мокрый куст. Воняло в нашей курилке чудовищно, аж глаза щипало. Те, кто тут курил, гадили прямо возле лавочек, что б не бегать в школьный туалет. Позже я узнал, что на этих лавках вечерами пьют все, кому не лень, и не только школьники. Там и ночью даже кто-нибудь пил и занимался всякими гадостями, когда школа была уже закрыта. О гадостях свидетельствовали презервативы, затоптанные в грязь под скамейками. Я просто дох от зависти, если честно, когда на них смотрел.
-Вот черт, я должна буду теперь все время в школу таскаться, - сказала Ира, присаживаясь на лавку. – Меня ж поставили на учет в милицию, говорят, если я не буду в школу ходить, меня куда-нибудь отправят. Типа в колонию какую-то.
-Ну, это они преувеличивают, - сказал я. – Ты ж Крысу не убила все-таки. А жаль. Но не убила же. У нее даже синяков на морде нет.
-А за прогулы! – напомнила Катя. – За прогулы тоже могут того. Отправить.
-Хрен на рыло за прогулы в колонию отправят, - ответил Шуня и закурил.
-Неужели тебя правда на учет в милицию поставили? – до меня только тут дошло, что она сказала. Нас учителя учетом постоянно пугали, мне казалось, это нечто вроде клейма, как у Миледи в «Трех мушкетерах». Какой-то страшный обряд, а потом – пожизненный позор.
-Правда. Они меня все эти дни после уроков, а то и во время уроков, таскали по чертовым судам и милициям, - сказала Ира и тоже закурила все-таки. – Мне на них в общем и целом наложить, как вы понимаете, но они ж все ко мне теперь будут таскаться домой. Училки, мусора – все. Вообще все, кому не лень, даже какие-то совершенно чужие родители, желающие в моем воспитании участие принять. Они у нас теперь пропишутся, наверное.
Вот именно тогда, не раньше и не позже, я сделал шаг в самый необыкновенный и отчаянный мир. Я пробрался в параллельную вселенную, где живут мальчики и девочки не из интеллигентных «приличных» семей. Где носят рваные джинсы и красят волосы в синий цвет. Очень скоро Ирка именно так и сделала – выкрасилась в синий. Там никто к чертям не думает ни о каком будущем – ни о спортивном, ни о каком-то еще. Там будущее вообще никогда не наступает, потому, что этот мир настоящий. Это только в фантазиях может вдруг будущее придти, а живем-то мы все по любому, в настоящем. Это мне Валерка рассказывал. Он говорил: будущее – модель, вымысел. На самом деле нет никакого будущего.
И Ира, честное слово, так и осталась навсегда такой девчонкой, какой я ее запомнил под этим чертовым вонючим кустом. Она только выше ростом стала с годами, но не повзрослела и, тем более, не постарела.
Правда, и по сей день в ее жизнь всё лезут и лезут какие-то посторонние люди, желающие принять участие в ее воспитании. Прямо проклятье какое-то, честное слово.
И мы сидели там, под кустом на сырых лавках, а Ира нам рассказывала, как ее таскали по этапам. А наша классная, оказывается, и правда с самого начала учебного года постоянно лезла к Шуниным в дом.
-У нее какое-то любопытство ненормальное, - призналась Ира. – Мне кажется, это болезнь. Ей все хочется выведать что-нибудь личное, понимаете, такое, что никто никому не рассказывает. Ну, больная, я ж говорю. Она даже у мамы спросила, представляете, все ли дети у нее от одного отца! А папаша наш услышал, и в шею это дуру вытолкал.
-Точно у нее не все дома, - согласилась Катя. – И что, она и теперь к вам ходит?
-Угу. С милицией.
А у нас дома вообще не бывало незваных и непрошенных гостей. Никогда. Я не мог себе представить, что к кому-то в дом можно заявиться с милицией и задавать свои неприличные вопросы, да еще требовать на них ответа на правах классной руководительницы.

Следующие несколько дней в школе вообще ничего не происходило. Крыса продолжала вести у нас русский язык и литературу, и все остальные уроки были, как обычно.
Валерка говорил, что мы с Шуней молодцы. Оказывается, вызывая милицию из учительской, Крыса забыла упомянуть о том, что она сама первая бросилась на Савельеву. От нас инспектор это услыхал вообще впервые, до того момента все учителя школы пудрили ему мозги на счет того, какие монстры наши Шунины. Но наш родительский комитет, в котором, кроме всех прочих, состояло несколько очень резвых и скучающих домохозяек, решил заняться этим делом всерьез.
Валерка клялся, что мне все верят. Он сказал:
-У тебя, Антон, наружность располагающая. Ты чертовски похож на пионера-героя.
Да, он, если честно, был более прав по части определения моей внешности, чем та замечательная тетечка. На ангелочка я не особенно походил, а вот на пионера-героя – весьма. Был я худенький, бледненький, весь летний загар с меня мгновенно облез, но вид я все равно имел отважный, хоть сейчас в тыл к врагу. И что-то прохиндейское читалось в моем лице, да к тому же я был страшно шустрый. То есть, никакой ангельской томности, вальяжности и невинного очарования, зато, как компенсации - шило под током в одном месте.
Я совершенно не следил за тем, как там события разворачиваются по части русички. Во-первых, я по-прежнему видал ее в гробу, заодно со всем учительским коллективом. Во-вторых, тренировки все-таки много времени и сил у меня отнимал. Не до сплетен было, прямо скажем.
Вообще-то физически я не особенно уставал. В августе месяце, после того, как я почти все лето просочковал безбожно, втягиваться в ритм тренировок было трудновато, но потом я вошел в форму, и никакой особенной усталости больше не чувствовал. Когда выпадала возможность, я охотно гойсал по району с Валеркой после тренировки. Почему-то мы любили гулять вдвоем, а не в компании, и постоянно лазили по стройкам, крышам, заброшенным зданиям или прыгали с гаража на гараж.
Иногда в полумраке какого-нибудь пустыря или стройки, мы обсуждали всякие ужасные вещи. Про черную магию, про маньяков и прочее. Бывало, что мы при этом курили, но не часто.
Но после тренировки я не мог снова вернуться своими мыслями к школе. Два часа - в зале и в бассейне - напрочь отсекали абсолютно все утренние воспоминания. Из-за этого я и уроки никогда не мог нормально сделать. Туда-сюда переключаться было выше моих сил.
Мы с Валеркой рассуждали про пионеров-героев, слоняясь в очередной раз по заброшенной стройке. Что-то собирались возвести недалеко от моего спортивного комплекса, но забросили это дело на половине. Теперь бетонные блоки понемногу рассыпались, а металлическая арматура ржавела. Когда шел дождь, с этих железячек текла ржавчина, здорово похожая на запекшуюся кровь.
Как раз тогда мы частенько слушали Цоя, альбом назывался «Группа крови», и из-за этого ржавчина и все прочее вызывало у нас совершенно понятные ассоциации. Я, проходивший каждое лето военную подготовку под руководством моего дачного друга Саши, вообще балдел от всего, связанного с войной и армией. Позднее мне жутко нравился «Наутилус», за те же военные реминисценции, которые я видел везде. Даже там, где их и не было вовсе.
Сам не знаю почему, но в подростковом возрасте я по армии просто с ума сходил. Конечно, в моих фантазиях армия была – совсем не то, что на самом деле. Мне нравилась моя собственная изумительная вымышленная от начала до конца армия. С мундирами, непременно черными, похожими на эсэсовские, только к ним прилагались эполеты. С разными телесными наказаниями, с распитием шампанского и эстетичными скитаниями по склепам и по морям (на борту корабля, который мог бы быть только «Летучим Голландцем»). Вооружена моя армия была и бластерами, и кортиками, и самурайскими катанами, и автоматами Калашникова, и гранатометами… Вообще всем, что красиво выглядело, и что я мог более или менее достоверно изобразить в своих тетрадках во время уроков.
Особенно моя фантазия оживлялась, когда мы с Валеркой залазили на заброшенную стройку. Мы не играли, и не потому, что были уже взрослые, просто невозможно было бы как-то сымитировать то, что рождалось в наших головах. Я был уверен, что и Валерка, когда он притихает, глядя в «бойницы» или притаившись за «башней», тоже воображает себе что-то фантастическое и волшебное.
Нас просто тянуло на ту стройку неведомой силой. Иногда, в минуты особенно ярких закатов, я готов был вообще переселиться туда жить. Красные лучи пробивались во все щели, ползали по выщербленному цементу. Проходя через крошечные отверстия в стенах, они походили на лазерные прицелы. Куски арматуры отбрасывали совершенно неописуемые тени. Кроме того, вокруг раскинулся такой постапокалиптический пейзаж, что прямо дух захватывало. Стержнем этого пейзажа было здание водно-спортивного комплекса, где я тренировался. Оно имело, скажу без преувеличения, безумно футуристический вид.
Все эти здания причудливых форм из стекла и хромированного железа, какие любят сейчас стоить, меня никогда не впечатляли. Что-то в них чувствуется нарочитое и искусственное. А в нашем спортивном комплексе никаких архитектурных изысков не было, зато его с одинаковой легкостью можно было представить и саркофагом над атомным реактором, и куполом, под которым живут последние уцелевшие представители инопланетной цивилизации.
Мы долго болтались по стройке, пока не добрели до входа в подвал. Вообще-то в прежние времена он запирался на железную дверь потому, что внутри были всякие вентили, и их не позволялось абы кому крутить. Но эту дверь кто-то давным-давно сорвал, и мы уже сто раз лазили внутрь, правда, только на минутку. Дело в том, что внутри ничего особенного-то и не было, только трубы, строительный мусор, полиэтиленовые пакеты, старые газеты и прочее. И там вечно пахло то ли бензином, то ли газом. Мы, ясное дело, не курили поблизости на всякий случай, да и вообще не часто заглядывали внутрь, что б не взорваться ко всем чертям от какой-нибудь залетной искры.
Но тут мы с Валеркой подобрались ко входу в подвал, и услышали там какие-то голоса. Бормотание чье-то. Валерка тут же кинулся внутрь. Мне, честно говоря, больше хотелось кинуться подальше оттуда, потому я попытался его удержать.
-Там малые, - пояснил он. – Сейчас закурят и взорвутся к чертовой матери.
Мы были совершенно убеждены, что в подвале утечка газа. Ни малейших сомнений у нас по этому поводу не возникало.
Лестница, ведущая в подвал, была практически разрушена, но я поплелся за Валеркой. Настоящим пионером-героем был, конечно, он. Мне почему-то всю жизнь было плевать, кто взорвется, неосторожно закурив в неположенном месте. Я это воспринимал, как проявление кармы или еще чего в таком духе.
Через неостекленные окошки под потолком в подвал проникал свет. Там вечно пыль висела прямо в воздухе, и все выглядело черно-серым, будто мир вдруг обесцветился на манер старой кинопленки. Если б не запах газа и общая вонь, в этот подвал я бы точно переехал жить. Добыл бы печку-буржуйку, окна чем-нибудь забил на зиму. И овчарку бы завел обязательно, а то мои родители не любили животных, и запрещали нам с сестрой приносить котиков и собак с улицы.
Так вот, каждый раз, спускаясь в подвал, и в тот раз тоже, я воображал, как я бы там жил с моей овчаркой. И одежду я себе представлял, конечно, на манер придуманной мной военной формы. Я воображал, как готовил бы себе еду на буржуйке, а в углу поставил бы двухэтажную кровать, как в казарме. Внизу бы моя собака спала, а наверху – я.
Мы спустились вниз. После яркого заката ни черта в подвале видно не было, только слышалось какое-то сопение и бормотание, перекрываемое шелестом целлофана и какой-то возней. Я решил, что там просто бомж лег вздремнуть. Судя по звукам, так оно и было.
Валерка шарился в темноте и приговаривал:
-Вот, черт, вот же ж мать твою.
Наконец, мои глаза привыкли к темноте, и я понял, чем Валерка так огорчен. В углу, среди мусора и дерьма, трое каких-то грязных и обтрепанных детей валялись с пакетами на голове и самозабвенно нюхали клей. Разумеется, нас они не заметили из своей дивной клеевой вселенной.
-Ах, вот оно что! – обрадовался я, сообразив, чем это тут вечно так подозрительно пахло, кроме кошачьих и человеческих какашек. Суде по обилию пакетов и стекла на полу, клей и бензин тут нюхали часто, и никакая утечка газа нам не грозила. Я просиял. – Так тут нет никакого газа! Здорово!
Я немедленно стал соображать, как бы выкурить из этого чудного подвала токсикоманов, и устроить себе там штаб. А Валерка зачем-то к ним лез через горы мусора.
-Ты офигел, - сказал я. – Думаешь, они сейчас что-то воспринимают?
Я был абсолютно уверен, что Валерка хочет того же, что и я. А лезет к ним, чтоб напугать их милицией или еще чем.
-Они же могут задохнуться! – ответил Валерка, склоняясь над одним из детей. По виду, кстати, это были именно дети. Какие-то маленькие, жалкие такие. Да и вообще, я всегда был уверен, что клей и бензин нюхают именно бездомные малолетки.
Валерка стащил пакет с головы одного из них. Я тоже подошел поближе, но не так близко, как Валерка. Всю жизнь я боялся разных страшных заразных болезней вроде чесотки и вшей. Мой дедушка был врачом-эпидемиологом, и охотно рассказывал всякие эпидемиологические страсти всем, кто готов был слушать. А я любил истории про всякое такое, потому слушал с удовольствием, правда, потом боялся до чертей.
Я пригляделся к обнюханному пацану и сообразил, что уже где-то его видел.
-Он из нашей школы! – констатировал Валерка. – Точно. Но как зовут, не знаю.
Я тоже его помнил и тоже не знал как зовут. Одно точно, малому этому было не больше десяти лет.
-Ни черта себе, - сказал я. - Давай других посмотрим.
-Конечно, - флегматично произнес Валерка и протянул руку к следующему пациенту.
Конечно, Валерка вовсе не посмотреть хотел, он спасал этим чертям жизни в отличие от меня. Я даже и не уверен, что мне было интереснее, посмотреть, кто они, или посмотреть, как они будут загибаться от клея. Это нехорошо, конечно, но мне до невозможности интересно было посмотреть, умрут они, если с них пакеты не снять, или нет. Скорее всего, нет. Ведь до этого же они не умирали, когда нюхали в нашем подвале бензин и «Момент».
Тот пацан, к которому Валерка потянулся, треснул его по руке, прямо как меня Крыса Александровна. Потом он стал дергаться, пытаясь встать, елозил по всему этому мусору и какашкам, и Валерка отступил.
В сером свете, в этом жутком мире документальной кинопленки, пацан с пакетом на роже выглядел прямо как подопытный доктора Менгеле. Я в него прямо влюбился, таким жутким, неуклюжим и чертовски неадекватным он был.
Валерка отступил и перебрался через мусор поближе ко мне. Наш пациент продолжал извиваться, а третий пацан все так же мирно дрых в углу. Или как это у них там называется? Ловил приход?
-Это Шуня, - сообщил Валерка.
Я обалдел, но когда присмотрелся к любимцу доктора Менгеле понял, что это, и правда, наш Шуня. Просто он был не в школьной форме, а в обычной одежде, правда, дико грязной, вот я его и не узнал сразу.
Шуня, эта маленькая уродливая обезьянка, встал все-таки и пакет с себя стащил.
-Убью, - сказал он. – Убью, если кому расскажите.
-Нас самих убьют, если мы скажем, что лазили по подвалам на стройке, - резонно ответил Валерка.
Только Шуня его не слушал. Вообще я не уверен, что он мог понимать в тот момент человеческую речь. Сам я никогда не пробовал нюхать бензин или клей, потому не знаю, насколько глубоким бывает от него коматоз, но у Шуни он был глубоким, как Дантов Ад. Это был не Шуня даже, а зомби Шуни, прошедший обработку всеми вудуистскими унганами по очереди. Я в те дни как раз книжку прочел, где упоминалось Вуду, потому знаю, что говорю.
У Шуни такое выражение лица было, что я его, наверное, не узнал бы, если б Валерка не подсказал, кто это.
И тут Шуня бросился в нашу сторону, но споткнулся о какую-то гадость, и упал.
-Пошли отсюда, - сказал я. – Вдруг у него вши?
Но Шуня уже вскочил на ноги и бросился на меня. Я совершенно не уверен, что он нас с Валеркой узнал. Даже наверняка не узнал, по его лицу это было видно. Кроме того, если б он сообразил, кто мы, то бросался бы на флегматичного Валерку, а не на меня. Но Шуня до того удобасился, что руководствовался исключительно инстинктами, и решил нападать на того, кто пониже.
Он бросился мне навстречу, но не с кулаками, а растопырив скрюченные пальцы на манер когтей и оскалившись, как какой-то вампир недоделанный. Если б он хотел меня кулаками отдубасить, я б ни капельки не испугался, но меня аж передернуло, когда я вообразил, что это чудище меня поцарапает, а то и укусит. У меня аж мороз по коже от мысли, что кто-то грязный и в кошачьих какашках мог меня поцарапать.
Шуня подскочил ко мне, ринулся, целя своими пальцами прямо мне в лицо, а я двинул ему кулаком в живот с перепугу.
Он был намного ниже меня и вообще совершенно жалкий. Я б ни за что его не ударил в другой ситуации. Даже когда он в меня плевал, мне и в голову не приходило его бить. Но тут я так перетрусил, иначе это и не назовешь, что огрел его совершенно неосознанно.
Прыжок с 10-метровой вышки длится в среднем 1,8 секунды. С трехметровой – меньше секунды. У меня всегда была чудовищная скорость реакции из-за этих моих тренировок. Действия вечно опережали работу моих тупых мозгов. Я сообразил, что двинул Шуне, когда он уже на полу корчился.
А корчился он страшно, я думал, что сломал ему что-то важное или пробил желудок насквозь. Он дышать не мог совершенно, этот Шуня, честное слово.



URL
Комментарии
2008-04-13 в 23:20 

Он дышать не мог совершенно, этот Шуня, честное слово
оборвана фраза?

2008-04-13 в 23:28 

Цадкиэль
Цифровая душа
Нет. Тут, видимо все.

URL
2008-04-13 в 23:52 

а. там точки не было в конце. теперь нормально.

школа -- это пзц. вспоминаю с содроганием. школьные годы -- это жуть.

2008-04-13 в 23:57 

Цадкиэль
Цифровая душа
О! Я как начал теперь вспоминать, просто изумляюсь.
Это какая-то школа немотивированной жестокости. Я был бы добрейшим и милейшим человеком, если б не учился в школе, честное слово.

URL
2008-04-14 в 12:29 

Цадкиэль ага, были б вы добрейшим человеком -- мир бы вас просто сожрал.

2008-04-19 в 21:02 

Цадкиэль
Цифровая душа
Пожалуй, да. И в школе польза есть :)

URL
   

АНГЕЛ ДАННЫХ

главная