Цадкиэль
Цифровая душа
ПРОДОЛЖЕНИЕ


Я хотел броситься к нему и в то же время убежать. Не просто смыться, нет. Я хотел залезть на какую-нибудь крышу и броситься вниз. Никакая совесть меня не мучила, просто все стало противно. Все-все: Шуня, я сам, подвал, мои мечты идиотские. Я чуть не расплакался над ползающим полоумным Вадиком.
Валерка, к счастью, меня не видел, он освободил от мешка третьего пацана. Тот был незнакомый, я его раньше не видел.
Похоже, Шуня не собирался умирать. В конце концов он отдышался и стал меня по чем зря материть. Похоже, в порыве раскаянья я причитал что-то типа: «Ах, что я наделал!», поскольку Валера взялся меня утешать в своей обычной флегматичной манере. Говорил, ничего Шуне не сделалось, он живой и даже материться. Он и протрезвел вроде, как Валерке кажется.
Я все это плохо помню, поскольку у меня случился самый настоящий шок. Не скажу, что я никогда в жизни ни с кем не дрался и вообще живую тварь пальцем не трогал, но чтоб вот так – ни разу. Один удар, который я и не заметил-то сам, и такой ужасный результат. Если б кто сказал, что я могу так вмазать – не поверил бы.
Как-то само собой вышло, что мы поволокли Шуню домой. Те двое пацанов испугались нас и слиняли. Скрылись где-то в моих любимых постапокалиптических лабиринтах стройки, а мы остались: я, Шуня и Валерка. Шуня был какой-то странный, даже и не сообразишь сразу, может он ходить или нет. Мы его волокли, поддерживая с двух сторон. Он то нормально шел, то оседал нам на руки.
-Спит, - пояснил Валера. – Он засыпает время от времени.
Похоже, что так оно и было. По сей день не знаю, от клея это или от того, что он дома не досыпал. У них там ребенок, вроде, маленький. Или не такой уж и маленький?
Шуня обвисал на наших руках, и мы начинали вертеть головами, опасаясь, как бы прохожие не подумали, что мы прибили эту мартышку, а теперь тянем хоронить. Если б я его не ударил, то все б ничего, даже милиции можно было не бояться, но я-то его ударил. Черт его знает, что ему от этого сделалось? Выглядел Шуня очень не важно, это точно. Иногда он как-то бледнел и расслаблялся, и становился – просто вылитый покойник. Валерка клялся, что от такого не умирают, но почем он знал? Он же не врач.
На улице было еще далеко не темно. Закат все светился над домами, будто конец света и правда потихоньку идет по стране, а на улицах, по которым мы тащили Шуню, и во дворах сгущались легкие сумерки, не плотнее сигаретного дыма – все видно. К нам, правда, никто не подходил, да и вообще прохожие не обращали на нас и друг на друга никакого внимания, несмотря на то, что Шуня время от времени говорил нечто удивительное:
-Заходи справа, козел. Это не такая лодка, сюда только с одного борта можно сесть.
Мы с Валерой изумились. Отродясь у нас поблизости никаких лодок не было. Я спросил Шуню:
-Какая лодка, ты чего?
А он ответил:
-Не твоя же, мудила. Отпустите меня, скоты, я ничего не брал.
Потом он резво зашагал вперед, пытаясь оторваться от нас, но споткнулся, и мы его опять подхватили.
-Это ты ключи от кладбища спер, - сказал он Валерке. – Я тебя помню. ты там был, когда Лунный Старик приходил, - а потом прищурился и произнес с подозрением в голосе, - какие-то у тебя глаза странные. Ты что, обкурился?
-У меня странные глаза? – насторожился Валерка.
-Это у него странные глаза, дурила, - ответил я, уже теряя всякое терпение. – Еще скажи, что ты ключи от кладбища не крал, а то я сомневаюсь.
Но у Валерки, и правда, какие-то перепуганные глаза стали. Я в жизни его не видел перепуганным и подумал, что мне показалось.
Мы тащили этого проклятого Шуню года три. Иногда он начинал буянить или орал на всю улицу какую-то матерную околесицу. Тогда я сообразил, от чего он такой придурочный. Видимо, клей и бензин правда что-то серьезное делают с мозгами, это все не враки. Шуня же не только учиться хронически не мог, он вообще был с приветом из далекого космоса – по всем статьям, что ни возьми.
Мы подошли к Шуниному дому со стороны двора. За аркой была дорога, а на той стороне – наша школа. Двор смахивал на колодец в стиле Петербурга Достоевского, и все это прибавляло ситуации всяких неприятных штук, которых прибавлять ей совершенно не следовало. И без них было достаточно тошно. Особенно от того, что мы протащили через весь район перепачканного кошачьим и человечьим дерьмом Шуню, и все извозились тоже. Я не хотел думать, что мои родные дома скажут, когда я гордо явлюсь перед ними весь в говне.
А что, если папа спросит, где это я так? Мой папа свято верит, что воспитал меня абсолютно честным парнем. По идее, я должен искренне признаться, что наш школьный товарищ нюхал в подвале стройки клей, а мы там бродили, представляя как было бы здорово, если б наступил конец света. Именно этим мы и занимались, кстати, перед тем, как на Шуню набрести. И вот, ходили мы по стройке, решали, что лучше: ядерная война, столкновение с астероидом или утечка смертельного вируса из секретной лаборатории. Заходим в подвал за каким-то чертом, наверное, искали педофилов, а там наш школьный товарищ нюхает клей, вальяжно распластавшись в кучке помета…
Мои родители запрещают говорить даже слова «писать» и «какать», слово «говно» в нашем доме вообще произносить нельзя. Я так и скажу «помет». Наш любимый одноклассник, от которого мы с Валерой без ума, лежал в куче помета, как античный бог плодородия. Каково? Устроит это моего папу?
Слышно было, как по улице ездят машины, но во дворе никого не оказалось, к нашему счастью. Мы усадили Шуню на скамейку возле песочницы и стали решать, что дальше делать. То есть, это я стал решать, а Валерка уже все давно сообразил. Он вообще всегда был умный, а я, что б там о себе ни воображал, отчасти заслуживал того отношения, которое получал от наших девчонок. Ну, не совсем дурачок был, однако и особо выдающимися интеллектуальными способностями не мог похвастаться, что ни говори.
-Надо у кого-нибудь спросить, в какой квартире Шуня живет, - сказал Валерка. – Сказать просто, что мы из школы, понял?
Я кивнул, хоть и не понял, почему это он мне все так объясняет, будто я пойду спрашивать. А я не пойду, зря он.
-Просто сказать: извините, какая у Шуниных квартира? Я из школы. Понял? А потом к ним позвонить. Если откроет папаша их или мать, скажешь: я Антон из Ириного класса. Позовите, пожалуйста, Иру на минутку. Она выйдет, а ты веди ее сюда.
-А почему я?
-Ты на пионера-героя похож.
-Иди ты в пень.
-Я серьезно. Ты выглядишь интеллигентно и рубашка у тебя отглаженная. Да и вообще, ты ж ангелочек просто.
Я опешил. Неужели Шунины окрики все слышали, и теперь станут меня дразнить?
-Не пойду я.
-Перестань, - строго сказал Валерка. – Я так не умею как ты, натурально и на расслабоне. И по моей морде все вечно думают, что стряслось непоправимое.
Вообще, да. Морда у Валерки вечно была какая-то мудро-озабоченная. Как будто ему не дают покоя тайны мироздания и судьбы всего человечества. Он симпатичный был на самом деле, но очень уж серьезный. С его рожей только Апокалипсис трубить, что правда, то правда.
Пришлось мне идти спрашивать, где Шуня живет. Валерка остался с нашим раненым в голову товарищем. Они сидели рядом, как два бойца, под металлическим зонтиком, прикрывавшим песочницу. Это было хорошее место дислокации – только из окон первого этажа получилось бы разглядеть, кто это там сидит.
Я позвонил в первую попавшуюся дверь. Открыла бабулька с таким лицом, что я едва не спросил шутки ради: «Не будет ли у вас парочки порций крысиного яду?» Она так на меня смотрела, будто вот-вот вытащит наган из кармана халата и пристрелит меня к чертям, маленького подонка такого.
-Извините, я из школы. Вы не подскажите, где Шунины живут?
-Квартира 21, - скороговоркой ответила бабка и со всего маху захлопнула дверь. Аж штукатурка облезлая с потолка посыпалась, а из самой двери выбилось килограмма три пыли.
Я сообразил, что, если в пятиэтажном доме на каждом этаже по 4 квартиры, да еще внизу магазин, то Шунина квартира под номером 21 должна находится в соседнем подъезде.
Оказалось, что соседний подъезд – это прямо логово какое-то: пахло там ужасно, и грязно было, как в Аду, каким я его себе представлял. Под потолком горела желтоватая лампочка, будто в постядерном бункере. При ее свете можно было прочесть все надписи, украшавшие Шунин подъезд.
На стенах было написано такое, что я невольно остановился почитать. Там прямо конспект был, и даже имелись кое-какие картинки. Позднее мне доводилось слышать от знающих людей, что где-то в Индии есть храм, там на стенах вся Камасутра изображена с комментариями. Вот, у Шуни в подъезде тоже так было, только более брутально и намного понятнее.
Кое-где надписи оказались просто неприличными, и всё. Но местами попадались очень высокохудожественные на мой взгляд. Даже, как ни стыдно признать, талантливые в своем роде. Одно стихотворение мне особенно понравилось, я перед ним стоял минуты две и восхищался:
Наш Андрюха страдает, бедняга.
Холодеет у мАлого кровь.
Он ангину схватил, бедолага –
Насосался холодных х**в.
Я, кстати, решил тогда, что это такой речевой оборот просто, на счет «насосался», а в жизни ничего подобного не бывает. Удалось вот какому-то талантливому, но похабному поэту, найти удачный художественный образ на тему ангины.
Потом я все-таки пошел к Иркиной квартире, чтоб Валерка не волновался, чего это меня так долго нет. Еще подумает, что я тут всякую похабщину на стенах читал.
За дверью Иркиной квартиры слышалась перебранка. Ее мать орала на папашу, который, судя по интонациям и тембру голоса, был не в лучшем виде, чем Шуня. Неудобно, конечно, было звонить, но мы ж не могли с Вадиком ночевать в песочнице, как-то ж следовало его домой доставить, и я позвонил.
Минут пару никто не подходил. Я слышал выкрики Шуниной матери на счет того, что это милиция пришла или из школы явились, что б лишить папашу, козла такого, родительских прав.
Потом она вдруг резко и неожиданно распахнула дверь. Я даже вздрогнул и как-то попятился. Меня обдало запахами еды, стирального порошка, перегара, и, почему-то, мочи.
-Что? – заорала Шунина мать мне в лицо. – Что надо?
-Извините, я одноклассник Иры. Можно ее на минутку?
-Где Вадик? – заорала она. В состоянии бешенства, как в тот момент, Шунина мать выглядела старой, ужасной и совершенно отвратительной – Вадик с тобой? Где он! – она орала и не давала мне рта раскрыть.
Пытаясь поддерживать имидж честного мальчика, я решил на Шуне внимания не заострять:
-Вадик со мной не дружит, - сказал я. – Я друг Иры. Можно мне с ней поговорить? Только одну секундочку.
-Что? – опять заорала она мне в лицо. – Что тебе с ней говорить? – а потом вдруг повернулась ко мне спиной и крикнула, - Ира! Ира, к тебе из школы!
После этого она, не оборачиваясь больше ко мне, удалилась, и дверь за собой закрыла.
Здесь, прямо у Шуниной квартиры тоже имелись образцы настенной живописи, представляющие некоторый интерес. Скажем, был подробный рисунок с пояснениями, изображающий женские половые органы, как назвал бы эту штуку мой дедуля. На рисунке, конечно, все называлось такими словами, от которых мой дедуля начал бы заикаться. Только я не стал сильно приглядываться, чтоб Ира меня за этим делом не застала. Еще подумает, что я ничего такого не видел никогда в натуральном виде. А я не видел, чего врать, и очень этого стыдился.
Ира протиснулась в дверь, не распахивая ее широко.
-Это ты? – она явно удивилась, но потом заулыбалась даже. Мне прямо неловко стало от того, что никаких приятных новостей у меня для нее нет.
-Обувайся, - сказал я. Она стояла на половике в одних носочках. – Мы Вадика твоего привели, он обнюхался «Момента». Пошли вниз, будем решать, что делать.
Она помрачнела, но кивнула мне и тут же скрылась за дверью.
Через минуту мы уже неслись к песочнице. Почти стемнело, а фонари во дворе не горели. Теперь даже из окон первого этажа никто бы не разглядел, что делается под железным зонтом, похожим на пляжный. Оказалось, пока меня не было, Шуню пару раз стошнило прямо на песочные куличи. Он и теперь висел, навалившись животом на ограду песочницы, и сосредоточенно разглядывал свои желудочные художества.
-Черт возьми! – сказала Ира, тормоша Шуню за плечо. – Ты нюхал клей? Опять? Чтоб ты сдох! Он его лет с восьми нюхает, - сказала она, обращаясь ко мне и Валерке. – Пока что никто не знает. Если его заловят, наших родителей могут лишить родительских прав. Это я знаете к чему? Не болтайте, если вы не гады.
-Не будем, ты что! – заверил я ее.
-Если его заловят, - произнес Валерка, как всегда медленно и очень рассудительно, - окажется, что наша русичка вроде как права. Тогда все замнется, и ей точно ничего не будет, а я ее ненавижу.
Он таким обыденным тоном сказал слово «ненавижу», что я сразу понял – так и есть. Он ненавидел ее просто до смерти. Если б это Крыса Александровна отключилась в подвале с пакетом на голове, ее б Валерка не спас, до того ненавидел.
Я всегда достаточно наплевательски относился к критике. Когда Крыса Александровна говорила, что мне лучше перейти в спортивную школу потому, что я умственно отсталый, я вообще никак не реагировал. Мне было плевать, когда она говорила, что родители меня запустили, что я все равно не доучусь до выпускного класса. Только один раз, когда она спросила, не роняла ли меня мама в младенчестве вниз головой, я ей ответил. Сказал: «Нет, что вы. Это я сам упал». И все мои одноклассники стали ржать, как в стойле.
А Валерка страшно на такие слова обижался. Он замирал тогда совсем как чучело, и становился совершенно белый. Он даже пытался с ней спорить. Я этого совершенно не мог понять. Не знаю, почему ему было не плевать, что о его умственных способностях думает Крыса Александровна. Но такой уж у него был странный, на мой личный взгляд, характер. Очень его задевало, когда русичка кричала: «Дебил! Недоразвитый! У тебя половина мозга атрофировалась, одна математика осталась!» А Валерка, и правда, писал с ошибками, просто жуть. Наверное, потому Крысины поползновения его и трогали до глубины души.
-Мы точно никому не скажем, - заверил я Иру. – А родители твои знают?
-Нет, ты что! Несколько раз они думали, что он напился. Еще не хватало, чтоб они узнали, что он клей нюхает! Его папаша за это просто прибьет.
Тем временем Шуня сел и уставился на нас, будто мы все позеленели или покрылись светящейся слизью. И страшно ему было, и интересно, судя по глазам.
-Как нам его откачать? – спросил Валера. – Может, водой облить?
Шуня показал ему язык и захихикал.
-Ни фига не помогает. Я уже все пробовала, это ж не первый раз, - вздохнула Ира. - Ни фига Вадю не берет, когда он в таком состоянии. Помогите мне дотащить его до двери, а там уже я его по быстрому спать уложу, никто и не заметит.
А Вадя сказал:
-Я ссать хочу. Идите в жопу, мудаки.
Мы подхватили его и поволокли домой. Все время он брыкался, спотыкался и материл нас по чем зря. Но мы быстро его к двери доставили, потому, что доконал он нас уже по самое не могу. У двери я сказал Ире:
-Ну, пока, до завтра, - и улыбнулся, пытаясь ее очаровать. Опять вспомнил, как папа говорил, будто я заступаюсь за девочек, а я в это поверил, и уже считал себя прямо рыцарем без страха и упрека.
А Шуня отрыл глаза и сказал:
-Сам у себя отсоси, животное.
Уже по дороге домой Валерка вдруг сказал:
-Знаешь, только ты не смейся, - он замялся. – Не будешь смеяться?
-Нет, конечно.
-Когда-то давно, года три назад, мне сон снился очень страшный. Он мне несколько раз снился, там был то поезд, то лодка, то кладбище, - он замолчал.
-Ну? – мне стало интересно до чертей.
-Тот страшный чувак, который за мной гонялся повсюду, назывался Лунный Старик. Я это очень хорошо запомнил. И ключи там тоже были.

Потом мне всю ночь снилось, как я кого-то колочу по чем зря. Тогда же, прямо во сне я сообразил, от чего ударил этого несчастного Шуню. Как будто какая-то пружина во мне распрямилась, а сжималась она, когда я видел драку с Серегой, а потом и смертный бой Иры с русичкой. Агрессия, очевидно, может в организме накапливаться, как жир и соли тяжелых металлов, а потом вылезает в самый неподходящий момент.
И в этом сне снова была жаба, всякие двухголовые твари и моя любимая армия, которой у меня все тетрадки были изрисованы.

Как ни странно, назавтра Шуня был в школе и ничем особенным там не выделялся. То есть, он постоянно был как после клея – всю свою жизнь. Ходил он, конечно, нормально, но и теперь нес околесицу, сбрасывал с парт чужие вещи, матерился просто так, ни к кому конкретно не обращаясь. Он был пристукнутый, как обычно, похабный и злобный.
В самом начале дня школьная форма Шуни казалась вполне чистой, а тогда все мы ходили в школьной форме, отменили ее только через год-два. Уже после первого урока Вадик извозился в мелу и грязи. На переменках он курил нагло и в открытую, время от времени его в курилке лупили или сам он поскальзывался, потому и был вечно перепачканный, как бес. На нас с Валеркой он не обращал абсолютно никакого внимания, и я успокоился. Стало ясно, что ничего жизненно важного у него не пострадало.
После судилища мы часто болтали с Ирой и Катей. Ира стала подсаживаться прямо на тот самый пустующий стул, который передо мной стоял. Мы постоянно рассказывали друг другу всякие интересные вещи, даже я, хоть до того казалось, что в моей жизни никогда ничего интересного не происходит.
Например, я рассказал про лето. Как мы виски пили и спалили штаб. Все были в восторге, даже Валерка, девчонки вообще аж сомлели. Правда, я не удержался и немного приврал, сказал, что я с Ингой целовался, а то совсем уж она умирала от любви ко мне. И в это все поверили почему-то.
Кристина пыталась опять взлазить на мой стол и произносить оттуда свои придурочные речи, из которых лично я сделал только один вывод – что она патологически сексуально озабоченная. Но Ира это дело быстро пресекла. Она абсолютно не стеснялась послать Кристину подальше, сообщить, что от ее духов мухи мрут, а с кем потрахаться надо искать в другом месте.
В конце концов Катя попросила Галину Романовну, чтобы Ире разрешили к ней пересесть.
Вообще-то все наши учителя, за исключением русички, были совершенно нормальные и даже довольно душевные люди. Математик так вообще уникальный кадр, он ставил всем совершенно заслуженные оценки, он никто не обижался. Вот и пискливая классная у нас тоже ничего была временами. Она совершенно спокойно разрешила Ире пересесть и слова не сказала.
Она даже рада была потому, что в последнее время Ира с Кристиной грызлись прямо на уроках. И ругались в голос, и даже пихали друг друга локтями, но не сильно. Ни у кого не возникало желания с Ирой всерьез подраться – это было бы просто смертоубийство какое-то.
И прямо на следующий день после Шуниных клеевых странствий, Ира пересела к нам. Это было вообще классно. На переменах мы с места не сходили – болтали без умолку вчетвером.
Мне нравилась Ира с тех пор, как я лицезрел ее драку с Серегой, но при этом я ее даже не рассмотрел толком до тех пор, пока она не пересела к нам. Мне было неловко прямо на нее пялиться, хоть пялиться на Кристину и Савельеву я абсолютно не стеснялся. Только в тот день я заметил, что у Иры из-под рукавов школьной формы торчат такие красивые штучки из бусинок и кожаных шнурочков, а также из проводков от дешевых наушников, пуговиц, перышек, крошечных игральных кубиков и прочей мелкой дребедени. Я не имел представления, как эти штуки называются, но мне они ужасно нравились.
-Фенечки, - как-то назвала их Ира.
Вообще-то в школу запрещалось всякие украшения надевать, но Кристина постоянно носила огромные серьги кольцами, а ее почему-то учителя не трогали. Другие девчонки тоже стали носить разные побрякушки, ссылаясь на Кристину. Но ни у кого не было таких фенечек, как у Иры – просто покупная чушь, ничего интересного.
А Ира рассказывала, что все эти мелкие штучки для фенечек она просто находила на улице или в старых ящиках с игрушками. Или кто-то ей дарил малюсенькие ракушки и камни с дырочкой. То есть, у каждой бусинки, каждого шнурка или иностранной монетки была своя история.
Потом и Валерка стал собирать разную дребедень под влиянием этих рассказов. Он не влюбился в Иру, он влюбился в ее фенечки. Он страшно хотел иметь такие же. Кроме того, позднее Валерка придумал еще тысячу всяких художественных применений своей коллекции маленьких предметов, найденных абы где. В песочницах, например. На подоконниках в школьном коридоре или в карманах своих старых курток, из которых он давно вырос.
Я фенечек не делал, у меня не было даже часов потому, что я не привык их носить. Все эти вещи с рук и шеи долго снимаются, а я ведь почти каждый день ходил на тренировки, потому мне постоянно приходилось все с себя снимать (буквально все перед занятиями в бассейне), а потом надевать снова. Это и мертвого задолбет. Потому я в жизни не носил вообще никаких украшений.
На уроках мы не болтали, чтоб Иру не подводить. Валера, который знал все про всех на свете, сказал, что наша Крыса Александровна всегда была ужасной сплетницей. Она просто коллекционировала истории про семьи своих учеников и, что ее потом и подвело, – коллег. То есть, она не только кому-то из нас могла сказать: «Это твой папаша безработный тебя бездельничать научил?», она и в учительской такое выдавала, причем, за глаза. Водилась за ней дурная привычка обсуждать знакомых у них за спиной.
Источник этой информации Валерка нам раскрыл. Оказывается, его мама работала парикмахером и у нее стриглись некоторые училки – из самых модных. Сам не знаю почему, но я никогда не был у Валерки дома и сам его к себе никогда не звал. Наверное, потому, что мы любили гулять на свободе, в окружении индустриальных пейзажей, строек и гаражей, а не дома. Дома нечего делать, если вокруг такая красота. Из-за этого я никогда Валеркиных родителей не видел. Но в тот момент смекнул, что некоторая часть его ценной информации, например, что у Кристины сестра проститутка, исходит от его мамы.
Так вот, директриса наша и еще несколько училок готовы были жабу съесть, только бы не дать разразиться скандалу по поводу того, что Крыса Александровна ученицу за волосы таскала. Они постоянно смотрели на Иру и ждали повода, чтобы записать ей замечание в дневник или еще каким-нибудь образом подтвердить то, что это Ира во всем виновата, а Крыса Александровна непорочна, словно дитя. Потому мы старались Ирку всячески прикрывать, даже искали, у кого б ей списать задания. Она ведь в нашем классе была новенькая и ни с кем, кроме нас не дружила. Я потом узнал, что у нее вообще никаких друзей не было, ни в школе, ни во дворе – нигде.
К счастью, были и учителя, обиженные на Крысу Александровну по понятным причинам. Они нам всем даже как-то симпатизировали, хоть и изображали повышенную строгость.
Ира, между прочим, почти всегда уроки делала, и, в отличие от меня – все. Изредка бывало, что она не могла решить какую-то задачку по химии или упражнение по русскому правильно сделать, тогда мы для нее искали, где бы списать.
У меня были нормальные отношения со всеми пацанами в нашей параллели, даже Серега меня совершенно не трогал после того случая с плавками. Он со мной не общался потому, что я маленький, но и не трогал. У Сереги своя компания была – какие-то черти, которых весь район боялся, как смерти. Почти все они уже отсидели, или половина родни у них находилась в тюрьме.
А все прочие ребята меня даже немного уважали за то, что я пофигист. Они тоже считали, что интеллектом особым я не наделен от природы, зато могу неслабо навалять по шее если что. Я ведь любил на физкультуре демонстрировать всякие свои штучки, даже на бревне прикалывался – учил девчонок, как надо. Для развития координации моя тренер Кира Юрьевна, которая гимнастику и акробатические элементы у меня вела, заставляла по бревну ходить. Да еще кувыркаться на нем и на мостик становиться, потому я хорошо мог показать, как надо. Кстати, на тренировках я стеснялся, что на этом чертовом бревне должен выдрючиваться, как девочка. Это ж чисто женский гимнастический снаряд на самом деле.
В общем, я всегда мог найти, где что можно списать, но для себя никогда не старался. Приходил в школу с несделанными уроками и сидел себе, ждал экзекуции. Когда надо было добывать задания для Иры, я даже сам как-то «учиться» начал. То есть, списывал то се и себе – за компанию. Валерка тоже «подтянулся», как про него говорили.

***

Но мы никогда не гуляли вместе с Савельевой и Ирой. Всегда только вдвоем с Валеркой ходили по пустырям и стройкам. Просто стеснялись как-то позвать девчонок с собой. Они бы нам не мешали, может, даже наоборот, но мы стеснялись сказать им: «Пошли, погуляем вместе за гаражами». В хороших книжках ведь пишут, что девочек надо звать в кино, в парк и на танцы, а потом объясняться им любви и целоваться непременно. Мы с Валеркой боялись, что Ира и Катя заподозрят, будто мы к ним будем приставать. Да и не сказано в хороших книгах о том, что девочек можно пригласить на заброшенную стройку.
А на самом деле в тех наших походах с Валеркой было что-то болезненное, щемящее и чертовски тоскливое. Просто у Валерки вообще не было друзей, кроме меня, никогда в жизни. У меня были, но совершенно не такие, чтоб с ними можно было поделиться всякими своими мыслями. С Валеркой я тоже ими не делился, и он со мной. Он ужасно был замкнутый, хоть и умный. Наша дружба не предполагала никакой откровенности. Мы просто ходили рядом, и каждый мечтал о чем-то своем.
Все ребята из нашей параллели, которые, и правда, относились ко мне хорошо, тем более не могли бы стать мне друзьями. Им нравился образ, который мы сообща придумали – я и они, каждый в своей башке. Эдакий прикольный, но туповатый и дико жизнерадостный пацаненок, вот каким я для них был. Мне полагалось либо ухмыляться на задней парте, либо сидеть с выражением скучающего безразличия на моем пионерском лице.
Если бы я кому сказал, что у меня есть какие-то мысли, мечты, они б не поверили. Возможно, засмеяли. Я и сам знал, что вся моя армия и посткатастрофические сказки, которыми я жил, были страшно наивными и глуповатыми, вроде американского боевика, какие мы ходили смотреть в видеозал. Они и были во многом навеяны «Терминатором», «Тварью», «Звездными войнами», «Подземными толчками».
Но однажды я вышел из дверей спорткомплекса и увидел, что неподалеку на парапете сидит Валерка и Ира в джинсах. Я уже и отвык ее нормальной видеть, мы же только в школе встречались. Они замахали мне руками, и я подошел.
На тот момент у меня уже был рюкзак вместо спортивной сумки. Просто перед судилищем я папе рассказал на кухне все. Вообще все-все, и про то, как Шуня в меня мыльницу кинул, и как Серега его потом в лужу макал. Только про то, что Бровкин мне подзатыльник дал я умолчал, чтоб не ябедничать и потому, что стыдно было. Мой отец тоже воображал меня совсем не таким, каким я был на самом деле, да и мама, собственно говоря. Только одна сестренка понимала меня практически с самого своего рождения.
Папа видел во мне плод своего правильного воспитания: нравственно здорового очень спортивного мальчика, со свойственным юношескому возрасту задором и оптимизмом. Откуда он взял, что моему тогдашнему возрасту присущ оптимизм, я не знаю. Папа гордился даже не моими спортивными успехами, а самим фактом моего к ним стремления. Он хотел бы, чтоб в классе я считался лидером, и обожал слушать истории о том, как меня уважают все ребята. Ему бы не понравилось, что мне Бровкин по шее дал, а я ему не ответил.
Еще папа любил измерять мой рост и отмечал на косяке кухонной двери, насколько я подрос. Сам он у меня ростом 196 см, а я остановился всего на 182 из-за своего спорта. Акробаты и гимнасты не бывают высокими. Я слишком много прыгал и кувыркался в детстве, потому так и не дорос до своего отца. Но тогда, в подростковом возрасте папа гордился каждым моим сантиметром. Клялся, что у меня есть мускулы и был очень снисходителен к моей учебе.
В его глазах я был, пусть не особо умным, зато чертовски открытым и честным, как и положено нормальному парню.
Если б он заподозрил, что у меня есть какие-то мечты, внутренние противоречия, беспричинная тоска или что меня мучает одиночество, он показал бы меня хорошему врачу. Это факт.
Перед судилищем я покаялся перед папой во всех грехах, а он только потрепал меня по голове и сказал: «Ерунда. Вместо сумки модный рюкзак тебе купим. Ты у меня молодец, не давай никому над тобой смеяться».
Мой папа очень хороший человек, но он был бы не против, если бы я бил морды иногда, чтоб самоутвердиться. Похоже, в душе он полагал, что я время от времени так и делаю.
Таким образом, я был с очень удобным рюкзаком и вполне мог отправиться гулять прямо после тренировки, не относя вещи домой. Рюкзак у меня всегда был легкий, мне для тренировок не требовалось никакой спортивной обуви, мы в зале босиком занимались или в носочках, потому у меня даже кроссовок не было в рюкзаке. Я шел к Ире и Валерке, сияя и предвкушая прогулку по нашим любимым развалинам. По заброшенной стройке, то есть, мы ее иногда Развалинами называли. Почему-то я пребывал в святой уверенности, что Ира никогда в жизни там не была.
-Вадик пропал, - с ходу сказала она. – Его нигде нет.
Настроение испоганилось, конечно, но идти искать Шуню – это тоже дело. Я готов был отправляться на поиски немедленно.
-Мы встретились на стройке возле нашего подвала, - пояснил Валерка. – Я просто гулял, а Ира пришла посмотреть, не там ли Вадик.
-Там его нет, - вставила Ира.
-Там никого не было с тех пор, помнишь? Мусора не прибавилось и бензином уже почти не пахнет, - добавил Валерка. – Это место заброшено. Видимо, малые нашли другое – потише. Мы их тогда здорово напугали.
-Их напугаешь, - вздохнула Ира.
-Это я, - взыграла во мне честность. – Я его ударил.
-Когда? – спросила она. – Сегодня? Где ты его видел?
-Нет, тогда, когда мы его в подвале нашли. Я ударил его в живот кулаком. Сильно. Я сволочь.
-Он напал первым, - поспешил пояснить Валерка.
Я покачал головой, мол, это не оправдание. Достаточно посмотреть на меня и на Шуню чтобы понять, что мне нет прощенья. Я готов был понести любое наказание и, если бы Ира бросилась меня бить, не стал бы защищаться. Но она только отмахнулась:
-Ай, что этому говну сделается, забудь. Он, кстати, этого не помнит. Не в том виде был, а то он бы мне рассказал, - она задумчиво извлекла из кармана пачку сигарет «Космос». - Я его раньше всегда в том подвале находила. Только первый раз он просто по стройке шлялся – выход искал, а потом я смекнула, где он таксикоманит, поганец, - Ира закурила и я увидел, что руки у нее дрожат. – И жить с ним тошно, и, если подохнет – жалко. Я как-то привыкла уже к этому дебилу за столько-то лет, хоть он и в детстве был – говно говном.
-Мы его найдем, - сказал я. – Тут не особенно много мест, где можно хорошо спрятаться.
-И все их мы давно облазили, - добавил Валерка, и мы отправились в путешествие за Шуней.
Было всего часа четыре дня, времени впереди – уйма. Я совершенно не беспокоился, уверенный, что с минуты на минуту мы Шуню найдем. Отчего-то у меня не было никаких сомнений относительно того, что он лазит где-то в нашем районе.
Мы бродили по улицам возле киосков, где продавали пиво и сигареты, заглядывали на задворки, изучали мусорные баки. Мы с Валеркой и раньше любили крутиться возле этих киосков, сидеть позади них на траве или на бордюрах. Просто у меня дома не было магнитофона, не знаю, как у Валерки, а в киосках часто ставили «Кино» или «Наутилус».
Именно так я и слушал музыку в то время – вовсе не дома, закрывшись в своей комнате, листая журналы и книжки, перебирая всякие детские сокровища: значки, фотографии групп, нашивки, фенечки, автографы и свои секретные записи. Я ее слушал сидя на парапете или прямо на земле возле киосков со спиртным и шоколадками, кассетами, презервативами, детскими игрушками, канцелярскими товарами, заколками и сережками. Рядом сидел мой единственный друг – молчаливый и совершенно замкнутый в себе Валерка, а вокруг ходили люди. Все болтали и смеялись, ругались с продавцами, смотрели на нас, но меня это нисколько не смущало, мне так даже нравилось.
И теперь мы лазили в тех же местах в поисках Шуни, а из киосков доносилась «Ария» и «Комбинация», «ДДТ» и «Кино».
Но там Вадика не было. Только какие-то малолетки лазили, выискивали, чего бы стащить. Мы хотели их расспросить, но они испугались и бросились врассыпную. Вид у них был как раз такой, как у любителей клея. Может, его они и хотели спереть, если продавец какой-нибудь зазевается.
Мы пошли к гаражам. Это было далеко, но оно того стоило. Гаражный кооператив был мистическим местом, где по вечерам пили автолюбители, репетировали какие-то музыканты, и некоторые граждане даже встречались со своими любовницами. Там же наркоманы кололись, эксгибиционисты раздевались перед вылазками, малыши пускали кораблики в бензиновых лужах, а мы с Валеркой воображали, как инопланетяне хотят захватить Землю, но мы проникаем на вражеские корабли и взрываем их к чертям. Конечно, каждый из нас мечтал об этом молча.
Ночью на территорию гаражей выпускали собак из вольера, но сейчас был день, и мы без труда проникли внутрь, перебравшись через забор. Валерка не отличался особой ловкостью, но к этому забору уже привык, потому перелез через него в секунду. Ира вообще была как черт, она забор чуть ли не перепрыгнула.
Днем в гаражах всегда было пустынно и душно. Уже октябрь шел, но все равно еще держалось тепло и светило солнце. В этом гаражном кооперативе, похожем на развалины замка, под солнечными лучами обильно испарялся бензин и моторное масло, потому там вечно воняло, и нечем было дышать.
Мы с Валеркой знали пару мест, где собирались какие-то беспризорники, понюхать клей или бензин. Но сегодня там никого не было. Почему-то по субботам у всех бывает выходной, а в тот день как раз была суббота. Мы не смогли показать Ире эксгибиционистов и ребят, которые играли музыку в одном из гаражей. Чертовы токсикоманы тоже куда-то все сгинули в полном составе. Такое впечатление, что их собрали всех и из города выслали с Шуней во главе. Ну, просто ни единой удолбанной рожи нам не попалось.
-Помнишь того малого, который из нашей школы? – спросил Валерка. – Того, который тогда с Вадиком вместе был в нашем подвале? Найти бы его…
-Да как его найдешь? Мы и имени его не знаем, - напомнил я.
-А я вообще никого из его этих самых не знаю, - вздохнула Ира. – Даже не знаю, как они называются. У алкашей – собутыльники, а у токсикоманов – кто? Они вечно все малые были. Не пойму, чего Вадик вечно возится с малышней? Да еще с такой малышней! Где он их откопал вообще, этих своих дружков?
-Может, они беспризорники? – предположил Валерка.
-Может, - сказала Ира. – Тогда их вообще неизвестно где искать. Если б их так легко было найти, их бы давно всех переловили.
Потом мы облазили несколько подвалов, вспугивая бомжей. Внутри было сыро и душно, пахло кошками и грязью, но мне страшно хотелось Ире помочь, и Валерке тоже этого хотелось. Я знал, если мы уйдем, Ирка туда сама залезет, все клоповники обойдет, и неизвестно что может с ней случиться. Она даже готова была в милицию идти. Было понятно, что она плевала на все, и на учет, и на школу, и на родительские права, а просто любила своего братца полоумного.
-Я уже везде была, где он обычно ходит. И его друзей всех видела, которые из нормальных, - говорила она. – Его там нет. Нигде нет. Он еще вчера куда-то намыливался, я сразу это поняла. Тогда он и исчез вдруг с вечера, и все.
-Когда он не пришел в школу, я подумал, он заболел, - сказал Валерка. – Из-за клея, в смысле. В тот раз, когда мы его привели, он чуть живой был.
-То-то и оно. Не задохнулся бы, - всхлипнула Ира.
-Ты что, перестань, - я потащил их к очередному подвалу. – У него ж опыт, ты сама говорила. С восьми лет! Уж поверь, он в курсе, как надо правильно.
Меня никогда не отталкивало все это: клей, алкоголь, наркотики и прочее, но и не притягивало. Меня отталкивала только грязь в самом прямом физическом смысле этого слова. Какой-нибудь чистоплотный, пусть даже абсолютно сбрендивший наркоман всегда был мне милее интеллигента с грязными ногтями. Так все повелось с малых лет. Шуня был свинья свиньей, но Ира-то совсем другое дело. Ее аура распространялась в моем сознании и на Вадика, потому я как-то совершенно не видел никакого ужаса и кошмара в том, что он клей нюхает. Подумаешь, бывает. Вот то, что он иногда валялся в кошачьих какашках, меня смущало, а состояние его мозга – ничуть.
После той истории про сон и Лунного Старика я видел в пристрастии Шуни к клею даже нечто волшебное. Увы, Валерка наотрез отказывался говорить на эту тему. Ни сюжет снов, ни внешность Лунного Старика он мне не описал. Похоже, думал, я буду смеяться или еще что.
На счет экстрасенсорных способностей Валерки я никогда не сомневался. В нем всегда что-то такое присутствовало, только он скрывал это. И тогда и потом, когда уже вырос. Все, что касалось предвидений и вещих снов, было для нас однозначно закрытой темой. Он всего один раз проболтался, когда мы Шуню домой притарабанили, и потом явно жалел о своей откровенности.
Несколько раз я отдавал Валерке свой рюкзак, сбрасывал куртку, и лез в узкие щели между створками металлических дверей, закрытых на висячие замки с помощью цепей, продетых в ушки. Я вспоминал, как Галина Романовна сказала на Шуню, что он с цепи сорвался, а Шуня гордо ответил: «Металлисты никогда не срываются со своих цепей». Мне так это понравилось!
Я лазил по пыльным заброшенным складам и думал, как это Шуня с его явно испорченным мозгом умудряется придумывать все эти потрясающие выражения? Почему у него так здорово подвешен язык, несмотря на столько лет путешествий по клеевой вселенной? А я, такой спортивный и начитанный, как мне казалось, ни черта подобного сказануть не могу.
В нашем районе было полно заброшенных магазинов, парикмахерских, складов и детских садиков. Ну, не полно, но по одному – так точно. Все эти помещения постоянно покупали и продавали кооператоры. Они ими торговали просто постоянно, то есть, покупали помещение под магазин, но никакого магазина там не делали. Оно стояло, пустое и страшное, пока не отыскивался кто-то, желающий купить его дороже. Так тянулось годами и, если честно, тянется до сих пор.
На этих складах, как мы называли такие помещения, было по настоящему страшно. Очень. Из-за того, что там могла стоять исправная сигнализация или сидеть сторож. Туда милиция могла заявиться или хозяева. То есть, никаких потусторонних сил я не боялся под влиянием Валерки, а вот живых людей, разгневанных тем, что я лажу по частной собственности – весьма. Я все воображал, какой это будет позор, если меня поймают.
Но именно я и лазил туда в поисках Шуни, поскольку был достаточно ловким, чтобы протиснуться в любую щель и, если придется, быстро слинять.
Но там не было Шуни, и вообще никого. В заброшенном магазине игрушек я нашел кучу неваляшек и плюшевых медведей, покрытых пылью. В магазине одежды, который так никогда и не открылся – манекен, лежащий в неприличной позе и кучу использованных шприцев.
Валерка и Ира тихонько окликали меня. С улицы внутренности заброшенных магазинов казались кошмарными и очень темными. Забитые окна или витрины, густо замазанные желтоватой краской, пыль, цементная крошка, мусор на полу, битое стекло чуть поблескивающее в полумраке. Но мне в какие-то мгновение казалось, что это страна чудес. Я просто с ума сходил от тамошней бетонной тишины и сырости. То того, что там совершенно не пахло жильем и присутствием людей.
Там я тоже готов был поселиться, в этих складах, но Шуню, увы, не нашел. Мы облазили не все заброшенные магазины и садики, но уже после пары штук стало ясно, что таких мест избегают единомышленники Вадика. Очевидно, из-за той же милиции, сигнализации и сторожей, которых боялся и я. Там не было ни мешков, ни тюбиков из-под клея. Ничего такого, что я счел бы уликой. Шприцы на полу, я был совершенно в этом убежден, оставили новые хозяева магазина, а не залетные наркоманы.
Уже темнело и мы выдохлись. Валерка сказал:
-Может, он уже домой вернулся?
-Да, - согласилась Ира. – Такое не исключается. В любом случае, хватит уже искать его сегодня. Как-то совершенно он меня вывел, если честно. Я боюсь, что покалечу Вадю, как только мы его найдем. Просто совсем все нервы он мне съел. Так что, пошли по домам.
Мы проводили Иру, совершенно измученную и бледную, как смерть, домой.
-Ладно, - сказала она, пытаясь казаться спокойной. – Мы его завтра найдем, если он еще сам не вернулся. Давайте встретимся часов в двенадцать, воскресенье же. Антон, у тебя тренировок нет?
-Нет. В воскресенье я отдыхаю.
-Отлично. Все. До завтра. Там что будет, то будет.

Теперь мне снились склепы и подвалы. Той ночью моя война была войной с пылевыми призраками и мумиями запеленатых в плесень игрушек из заброшенного магазина. Только медведи и куклы, страшным голосом говорящие «Мама», оказались выше меня и, сообразно своим игрушечным пропорциям, намного крупнее. Разумеется, на мне была та самая форма на манер нацистской, которую я придумал сам. Со мной были и мои боевые товарищи, и кто-то, окликающий меня с улицы. Этот кто-то орал в окошки у самой земли, а я продолжал бродить в полумраке и сражаться, будто герой.
Привычка время от времени воображать свою жизнь, как кино, была мне присуща не только в юности, но вообще всю жизнь. Особенно сильно она подчинила мои сны, и это было прекрасно. Я был Спилбергом собственной судьбы, главным героем чего-то запутанного, захватывающего и бесконечного.
В том сне я искал не Шуню, а Иру. Иногда я натыкался на нее, но потом она снова исчезала. Я бегал, стрелял, уворачивался от ударов и выстрелов, выхватывал то кортик, то подвешенную за спиной катану.
В том моем сне был момент почти что предвидения. Ира, когда она попадалась мне на глаза, имела какой-то откровенно припанкованный вид. И одежда ее и что-то в прическе было сродни эстетике пост-панка, хоть подробностей Иркиного облика я толком и не запомнил.

По привычке я проснулся рано, но долго еще валялся в постели. Мы жили в трехкомнатной квартире. Одна из комнат была моя, вторая - моей сестры, а родители занимали гостиную.
На тот момент у меня не имелось ни постеров на стенах, ни картинок, - никаких украшений вообще. Потом, впрочем, тоже. Из-за этой сумасшедшей любви ко всему «армейскому» (в моем понимании этого слова, конечно), на дизайн помещений я тоже по-своему смотрел. К тому же мама и папа считали, что мальчик должен воспитываться в спартанской обстановке, а иначе он вырастет бездельником и эгоистом.
У меня в комнате была только кровать, письменный стол со стулом, шкафы с одеждой и книгами, и «спортивный уголок». Вообще-то, из за того, что комната у меня была совсем маленькая, она вся выглядела как тотальный «спортивный уголок». Между шкафами была шведская стенка и турник, рядом болтались кольца и канат.
Казалось бы, после моих тренировок по шесть раз в неделю, дома меня должно было воротить от всего спортивного. Как бы не так! Дома – это было совсем другое дело. Я постоянно висел вниз головой, зацепившись коленками за турник, как какая-то летучая мышь. Я раскачивался и болтался на всем на этом и даже свою семилетнюю сестренку пытался вынудить подтянуться на кольцах. А у нее в комнате все было в куклах и всяких волшебных картинках. Она совершенно не интересовалась возможностью повисеть головой вниз или залезть по канату до самого потолка. Меня это удручало.
Как-то я присобачил к канату петельку, вроде тех, какие бывают у цирковых акробатов, цеплялся за нее ногой и прости сестренку меня крутить. Бабушка однажды это увидела, и устроила жуткий скандал. Эта бабушка, мама моей мамы, взялась обвинять папу в неправильном воспитании, и они разругались. А я так и болтался вниз головой, выкручиваясь по всякому, как червяк на этом канате.
И вот, я валялся утром, прикидывал, как скоротать время до встречи с Ирой. Подумывал даже почитать русскую литературу головой вниз, но было неохота.
Я долго себя разглядывал и ощупывал, обнаруживая в себе неописуемую красоту. Потом стал читать. Но в конце концов, все достало, и я поплелся в ванную.
Ненавижу ждать. Мало того, что ожидание изводит, так оно еще и заканчивается обычно черте чем.
Я вышел из ванной в своих любимых пижамных штанах, страшно широких, вечно висящих на честном слове, точнее, исключительно благодаря тому, что у меня, как и у большинства стандартно скроенных людей, попа представляет собой некоторую выпуклость. Эти штаны я обожал потому, что они были защитного цвета. Я их сам купил, потому-то и прогадал с размером.
И вот я, прямо у двери ванной, в своих штанах, спущенных до полного неприличия, столкнулся с мамой, моей классной и красивой тетечкой, которая когда-то называла меня «ангелочком».
Они все уставились на меня, нежно улыбаясь. То есть, поняли, что я сейчас умру от смущения, и пытались проводить меня но тот свет с улыбками. Я поздоровался и со скоростью света слинял в свою комнату. Слышно было, как мама проводит гостей в зал и предлагает им кофе или чай. К счастью, когда они пришли, мама уже не спала, и диван там был сложен, а постель убрана.
Я быстро натягивал домашнюю футболку и старенькие потрепанные и обрезанные до колен джинсы. Только явившись перед своей классной, я сообразил, что нужно было надеть что-то другое. Мои домашние джинсы были сплошь изрисованы шариковой ручкой. Картинки, строчки из песен, всякие эмблемы. Там все было расписано на военную тему, но, конечно же, не именами пионеров-героев. Там и SS, и SD попадались, и черепа со свастиками – все вперемежку. Мои родители воспринимали это совершенно нормально, поскольку, я свои штаны расписывал прямо перед телевизором во время просмотра “17 мгновений весны”.
Моя сестра еще спала, потому тетки болтали тихонько. Я вышел к ним в носочках, футболке и джинсах своих фашистских, пытаясь выглядеть скромным и умным мальчиком. Большую часть времени я таким себя и считал. Оказалось, красивая тетечка, как представитель родительского комитета, и Галина Романовна всерьез затеяли ходить по домам учеников. Тетечку эту я больше уже не любил после того, как решил, что она – мать Кристины.
Они долго и очень мило трепались, а я то подавал им кофе, очень, надо сказать, неуклюже, то просто в кресле сидел и разглядывал свастики на своих разрисованных джинсах.
Классная убеждала мою маму, что не нужно очень уж Крысу Александровну щемить. И вообще, лучше все оставить, как есть, а то на смену Крысе нам наверняка пришлют кого похуже. Мама кивала, всем видом своим давая понять, что согласна. Она вообще никогда ни с кем не спорила, кроме как по своей науке.
Галину Романовну перебивала красивая тетечка, убеждая маму это дело так не оставлять. Она ссылалась на моего папу, который как раз в то утро был на смене у себя в аэропорту и не мог ее поддержать, увы. Но потом она вдруг сказала:
-Если у класса свидетельские показанию будут брать, почти все правду напишут. Так мой сын говорит, а он у меня очень проницательный мальчик…
-Да! – возразила Галина Романовна, - но тогда начнется разбирательство, всплывут все грешки наших учеников, включая и вашего сына тоже!
Я вдруг возликовал. Эта тетечка снова меня обаяла. То, что она не мать Кристины меняло дело.
Мне пора уже было идти встречаться с Ирой и Валеркой. Я об этом только и думал. Черт, совершенно некстати к нам заявилась Галина Романовна и эта тетечка очаровательная. Я уже сидел, как на иголках, а смыться стеснялся.
-И какие это у моего сына такие грешки? – взвилась тетечка. – Да он дома сидит и книжки читает.
-Не похоже, - сказала классная, - что он читает. Он пишет с такими ошибками, будто ни одну книгу в жизни не видел в глаза! Вы еще молиться должны на Раису Александровну.
-Еще не хватало нам на эту садистку молиться, - поморщилась тетечка и спросила у меня, нравится ли мне Крыса Александровна.
Я честно сказал:
-Я против нее ничего не имею, но очень уж плохо это – за волосы девочку таскать. Да еще всем надоело, что она нас умственно отсталыми называет, дебилами и олигофренами. Так же в природе не может быть, что б в одном классе нормальной школы столько дебилов сконцентрировалось!
Тетечка и моя мама стали хохотать.
-Ангелочек! – вздохнула тетечка, просто таки любуясь мной. - Ваш Антон такая прелесть!
-Ох, очень уж шустрый, - сказала моя мама. – Он еще в младенческом возрасте из манежа сам вылезал, хоть ходить еще не умел.
-Да, он не усидчивый, - вставила Галина Романовна, пользуясь случаем. – Совершенно неусидчивый, постоянно вериться.
-Это же хорошо, - сказала красивая тетечка. – Мальчик в его возрасте таким и должен быть. А каким же еще? Вот мой сын с рождения такой серьезный, что я его скоро по имени и отчеству стану называть. Очень он всегда вдумчивый был, рассудительный.
-Мечтает постоянно неизвестно о чем, - выпалила Галина Романовна. – Сидит и смотрит в окно. Уроки не делает, на занятия ловит ворон, отвечать у доски не желает.
-Ну и не надо, - сказала эта милая тетечка. – Пускай ловит. Чего ж это у вас в школе преступность такая? Чему у вас там учат, спрашивается? А он одаренный, он сам учит то, что ему нужно.
-Простите, - прямо спросил я, поскольку весь уже изнылся. У меня возникли весьма серьезные подозрения. И я уставился на красивую тетечку. – А кто ваш сын?
-Валера! – воскликнула она, всплеснув руками. Она вообще была, как артистка какая-то. Постоянно жестикулировала, округляла глаза, улыбалась очень мило. – Так, Валера же! Он говорил, что ты его лучший друг…
-Да! – чуть не заорал я. – Он мой лучший друг, и мы за одной партой сидим, и он у нас в классе самый умный и самый спокойный, и вообще… Вообще, нет у него грешков никаких!
-Вот. И я говорю, - сказала Валеркина мама. – Какие у него могут быть грешки? Да, Антон, вы же с ним сегодня встречаетесь, да?
-Да, - ответил я, обожая ее с каждой секундой все сильнее. – Прямо сейчас, я уже иду собираться.
-А вы говорили, он сидит дома и книжки читает, - напомнила Галина Романовна.
-Но как же можно без свежего воздуха! – сказала моя мама. – И у подростков, которые мало двигаются, бывает депрессия. Да-да, причина подростковых депрессий – гиподинамия.
Она подсела на одного из своих любимых коньков, счастливая тем, что можно дурить всем голову педагогикой и не слушать больше ничьих настойчивых требований то ли казнить, то ли помиловать Крысу Александровну. Когда люди спорят, мама ни чью сторону не любит принимать. Она тут же увиливает от этого всего в свою науку.
Я слинял из комнаты, пользуясь тем, что мама начала лекцию. Все штуки, которые она говорила, были очень интересные, но меня уже ждали Ира и Валерка. Я быстро влезал в уличные джинсы. У меня были простые джинсы, не «варенки» потому, что «варенки» я считал не достаточно военными. Больше всего на свете в то время я мечтал о черных джинсах, но пока что у меня их не было. Поверх домашней футболки я надел еще одну, теплую для улицы. Все майки, рубашки, байки и даже свитера у меня вечно были совсем узкими из-за того, что я своей фигурой гордился, как черт знает чем, хоть и понимал, что я скорее худой, чем спортивный.
-Чем больше движений, тем больше энергии, - говорила моя мама. – Если человек практически не двигается много дней подряд, у него будет быстрая утомляемость…
Я сообразил, отчего это у меня такое мощное шило под постоянным током кое-где, и выбрался в прихожую.
Я носил куртку, похожую по цвету на военную или на рыбацкую – в равной мере. С синими джинсами она не особенно хорошо смотрелась, но ничего другого носить я не желал. Я надел куртку и стал обуваться. С детских лет мне нравились не кроссовки, хоть я и занимался спортом, а ботинки на толстой-толстой подошве - конечно, из-за их явного сходства с чем-то армейским. Всю жизнь у меня именно такие ботинки и были. Одним из первых среди всех знакомых я начал носить «Камелоты», которые и купить-то у нас нигде невозможно было в те времена.
Родители мои нормально воспринимали все эти стилистические изыски. Вообще им нравилось, что я так по армии тащусь. Другие парни не хотят служить, когда подходит их срок, а я готов был пойти в армию уже прямо сейчас, в тринадцать лет, и страшно мечтал, чтобы меня взяли в десантники. Немедленно взяли, прямо тогда, а не когда я вырасту.
-Мамочка, я пошел. До свидания, - сказал я и смылся.

Ира и Валерка уже торчали в моем дворе. Я вдруг ужасно заревновал от того, что они гуляли вдвоем, без меня.
Мы снова проболтались целый день, но так и не нашли Вадика. Снова гаражи и склады, и ларьки, и пустыри. Я весь извозился, как черт. Мы даже съездили на вокзал и там все обшарили. Нигде его не было.
Ира сказала:
-Надо в милицию заявить, а я дома вчера наврала. Еще утром, когда Вадя не вернулся, я матери сказала, что он к кому-то на дачу поехал. Она меня чуть не убила, конечно, но не в том дело, - Ира закурила с самым печальным видом, какой только можно себе представить. – Если б я правду сказала, мама разоблачила бы это все. Ну, куда он мог пропасть на ночь? Либо пил, либо еще что похуже. А пить, разумеется, нам тоже нельзя, а то предков точно родительских прав лишат, это факт.
-Ну, так скажи в милиции, что маму не хотела тревожить, - посоветовал я.
-Если они его в таком виде найдут, я вообще не знаю, что будет, - покачала головой Ира. - Я в школе каждый день как на иголках. Вадик, он… понимаете… более странный, чем кажется. У него и видения бывают всякие и сны.
-Про Лунного Старика? – спросил я. Валерка на меня глянул, как будто я у него на глазах воспламенился.
-А откуда?... А! Он при вас же там бредил, - вспомнила Ира. – Ну да. Про Старика и все такое. Там вообще черти и молнии, а не сны. Если Вадя психологу на глаза попадется, все, капцы. Его запрут навечно. Он и до клея был не совсем, а теперь так и вообще.
Я при Валерке решил про Лунного Старика Иру не спрашивать, хоть интересно мне было до чертей.
Мы снова сидели на стройке. Там сегодня было до невозможности тоскливо из-за того, что погода испортилась. Дул сильный ветер, дождик мелкий шел время от времени. Мы сидели в пустом оконном проеме, я и Ира, а Валерка пристроился на бетонном блоке, лежащем на полу. Он высоты боялся.
-Иногда я даже думаю, может, его не искать, - призналась Ира. – Ночью сегодня не спала, и все думала про это. Может, так даже лучше будет – без него.
-Что ты, найдется Вадик и все с ним будет в порядке, - прав был отец на счет оптимизма, похоже. Мне этот чертов оптимизм явно был присущ к месту и не к месту.
-Ничего не будет в порядке, и не было никогда в порядке, - спокойно ответила Ира, швыряя окурок вниз, в гору строительного мусора. – Вадик не в порядке от природы. Не сегодня, так завтра он того… И клей тут может быть совершенно не при чем. Может, ему вообще нужен этот клей, чтоб из него все это выходило. То, что у него в голове, в смысле.